Она снова ребенок, и это бесит, бесит, бесит! Хочется рыдать от отчаяния, но это и есть быть ребенком.
– Да что со мной не так?!
Пинает ботинком хлопья снега, те разлетаются конфетти, а она невольно засматривается на цветные фантики, завороженная. Улыбается, бежит за ними, превращая скучный белый снег в праздник искрящихся бумажек. Кружится, кружится в них, радуется, смеется – как ребенок. Как ребенок. Черт.
Садится на дощатый пол среди закончившегося праздника, конфетти смешиваются с пылью, а она раскладывает их пальцами вдоль паркетных «елочек». А вокруг тоже лес и елки. Почему именно лес? Потому что Черновол, он же живет в лесу, чему еще быть вокруг?
Но снега раньше не было, снег появился от того человека. Который увидел ее взрослой.
Становится холодно, она надевает куртку и натягивает капюшон. Но такая зима ей даже нравится, с пушистым мягким снегом, и уже не холодно. Осталось только дождаться Черновола, а то есть хочется. И спать.
Вдалеке слышен волчий вой, но это не он, это ее мысли о нем. И с тем человеком, видевшим ее взрослой, тоже был не он. И зачем она соврала, что волк не ее, хотя в тот момент и тот волк (ощущение волка) были ее, а офицер спрашивал именно про момент. Но она подумала о Черноволе, а Черновол не ее. Он сам по себе. Ходит где-то и появляется из ниоткуда.
И сколько его уже нет? Желудок урчит, глаза слипаются, и спать теперь хочется даже больше, чем есть, а снег под ногами такой мягкий и манящий, но нельзя. Без Черновола она не проснется.
Интересно, как это будет? Она просто не проснется или почувствует все прелести утаскивающей ее Яви? Самая страшная смерть – это оно. То, что ты считаешь самым страшным, тебя и настигнет. И, возможно, даже в реальности было бы не так страшно и больно, как больно и страшно будет здесь. Потому что у страха глаза велики, а в Яви смотришь его глазами.
И сейчас эти глаза смотрят на нее, миллионы глаз окружают, хлопают ресницами, вращают сочащимися кровью яблоками, а если заглянешь – увидишь свою смерть, десятки, сотни, миллионы вариантов.
Но Черновол научил ее справляться с причудами Яви. Просто надо помнить, что это Явь, и быть такой же причудливой. Поэтому она смеется, бьет по глазам, тянет за ресницы, заматываясь в них, как в толстые шерстяные нитки, отпускает, и те отскакивают резинкой, больно ударяя по векам. Глаза вращаются, жмурятся, закрываются, отступают, слипаются, как и ее собственные.
Спааааать, хочется спааааать.
Она зевает, а снег становится мягкой бесконечной периной, в которую так и тянет упасть, укутаться, как в детстве, когда мама делала берложку для медвежонка. Она падает в эту мягчайшую теплую перину, и снова: ребенок, ребенок, ребенок…
Так странно: почему тот человек смог увидеть ее настоящей, взрослой, как на самом деле. А как на самом деле? Какая она настоящая? Ведь Явь – это ты сам. Значит, на самом деле она ребёнок, независимо оттого, сколько ей лет на самом деле? Извечный вопрос, что более на самом деле: Явь или реальность?
Но как же хочется спать…
Где Черновол? Может, он и не придет больше. Может, она надоела, и он решил сбросить наконец ненужный балласт…
Может, стоило уйти с офицером? Тот ведь предлагал вернуться домой. Но думать о доме страшно тревожно. Слишком неясно, что ждет за дверьми бункера, а уж тем более за стеной. А в Яви все просто и ясно.
И Черновол, вот он. Она нутром улавливает отзвуки его яви: плоской, черно-белой, движущейся темными сгустками, из которых наконец вырастает он сам. Вырастает и уменьшается: от зверя к человеку. И как она не может привыкнуть к зверю, так и к этому человеку не может, помнит его другим: с глазами, бровями и кудрями.
Хотя глаза иногда и сейчас можно увидеть, но очень редко. Еще реже, чем она видит его человеком. Черновол смотрит на ее (не ее) снег и говорит:
– Сегодня у тебя зимнее настроение, да?
Он продолжает ее зиму, и та сразу становится зимой, настоящей, как в реальности, не отличить. Это не ее то-снег-то-конфетти-то-елки-и-вдруг-вылазит-глаз. Глаз и сейчас вылазит, и она хлопает по нему, чтобы закрылся и не мешал, потому что Явь вокруг начинает расти и меняться, превращаясь в нечто пусть невозможное, но как будто взаправду. Действующее по правилам того мира, где есть правила. В мире, где правил нет.
Вдалеке вырастают средневековые замки, впрочем, это ей они кажутся средневековыми, Черновол знает лучше. Он всегда много читал, мечтал путешествовать, много смотрел, учил языки, живые и мертвые, и воссоздает это в Яви. Если спросить, он расскажет из какой это книги и какой эпохи, что за картинка или фотография, но сейчас, скорее всего, картинка – такое яркое фиолетовое небо, то ли из книги сказок, то ли из компьютерной игры. Если спросить, он ответит, но она слишком хочет спать. И предпочла бы просто укутаться в свою перину из снега и не идти никуда. Но Черновол ведь старается ради нее, придумывает каждый раз что-то новое, строит эти замки. И она не хочет его обижать. Улыбается, восхищается и идет следом.
Снег под ногами хрустит как должен. Будто они вернулись домой или не уходили. Все вокруг настоящее, продуманное до мельчайших деталей. И если поймать в ладонь снежинки, у каждой будет свой узор. В отличие от ее пушистых белых катышек, эти разглядываешь и любуешься. А Черновол видит, что разглядываешь, и снежинки перестают таять, искрятся на ладони, как тончайший хрусталь. Это точно хрусталь. Она знает, как он делается. Доводилось.
И, конечно, стоит об этом подумать, как среди заснеженного леса вырастают ее люстры. Свешиваются с деревьев гроздьями стекла. Нет, хрусталя. Разные свойства.
– Прости, – виновато улыбается она, понимая, что портит его детально продуманную явь своими внезапными мыслями.
Но Черновол не злится, он никогда на нее не злится.
– Что это ты вспомнила?
И, конечно, он знает эту историю. С люстрой. После которой она здесь и оказалась. Смеется:
– Можешь разбить их, как ты любишь.
Она разбивает, но без особого удовольствия. Просто хочет избавиться, чтобы не портили тут ничего. Но вот ту, первую и единственную, она била с таким удовольствием, с которым ничто не сравнится. Лопала и лопала хрусталик за хрусталиком. А все орали. А она смеялась. И била эту люстру. Силой мысли. Била.
Поэтому она никогда не вернется. Ей не простят.
Но если бы можно было прожить тот момент заново, она бы прожила и проживала, а люстра бы билась и билась. И при любом раскладе была бы разбита.
Живот издает громкое урчание. Снова она все портит.
– Проголодалась?
Стоит кивнуть, и Черновол обращается зверем. Казалось бы, можно просто пододвинуть замок. Или вообще схлопнуть замок к чертям и просто поесть. И заснуть. Ей ничего не надо, просто поесть и заснуть. Но Черновол строит эту многослойную иллюзию, которая должна быть как будто на самом деле. А на самом деле замки не бегают и не схлопываются, и еда не появляется из ниоткуда. В месте, сотканном из иллюзий, они играют в реальность. И иногда ей кажется, что она здесь тоже – просто элемент игры. Принцесса, которую нужно спасти и отвезти в замок.
И вот огромный черный волк склоняется перед ней. Она забирается ему на спину привычным движением, думая о том, как все это ее заебало. Но нужно улыбаться и быть принцессой. Иначе что останется между ними? Ведь ничего, кроме иллюзий, здесь нет.
Господи, она еще и в платье теперь, и в шубе, неудобно пиздец. Поправляет свою красную шапку, от которой, она уверена, Черновол бы избавился с удовольствием, но реальные вещи нельзя менять. Шапка всегда останется на ее голове, если только не снесет в этом вихре. И вот одной рукой она держится за жесткую волчью шерсть, а другой за свою шапку, потому что, если свалится сама – ничего не случится, а вот шапку где потом искать в чертовой Яви.
Замок Черновол все-таки пододвигает, иначе бы так быстро не доехали. Наверняка, ждет восхищения своим творением, а там есть чем восхититься – каждый камушек, каждый кусочек черепицы, каждая горгулья на крыше продумана от холки до хвоста, у каждой свой взгляд. Ничего не повторяется, где не должно, а где должно выстраивается ровными зубчиками и симметричными узорами. Но сил хватает лишь на слабое «о!», несоразмерное со стараниями творца. Когда-то сил и слов в ней было больше, но она слишком устала. Сегодня или вообще, но ее не восхищает. И поэтому все сложнее восхищаться.
Среди осточертевшего великолепия витражей и несуществующих картин, внимание привлекают лишь зеркала. Каждый раз она надеется увидеть там себя, но видит лишь маленькую девочку.
– О чем задумалась? – спрашивает Черновол, останавливаясь позади человеком.
– Почему я в Яви ребенок?
– Мы же уже это обсуждали.
Но нет, не обсуждали. Да, она задавалась вопросом и раньше, но они не обсуждали. Именно обсуждения не было. Черновол вот может быть и зверем, и человеком. Когда хочет – зверем, когда хочет – человеком. А она не выбирает: ее кидает в эту девочку и не вырасти.
– А ты можешь стать ребенком?
Черновол смеется:
– Нет, это твоя суперспособность.
– Скорее, проклятие.
– Почему? – удивляется он так искренне, что даже непонятно, что отвечать. Настолько само собой разумеющееся:
– Потому что я не ребенок. Я взрослая женщина.
– Женщина? – хохочет он. – Не преувеличивай. Сколько тебе? Двадцать пять?
– Двадцать семь.
Было. Когда она ушла в Явь. Сколько сейчас, она понятия не имеет, потому что заперта в теле школьницы. И только тот офицер –
Она останавливает мысль, испугавшись, что Черновол услышит. Это странно, но иногда кажется, будто он может. Вряд ли, конечно, а хотя: во что веришь, то и есть. Впрочем, зачем ему, она и так все рассказывает. Но сейчас впервые рассказывать не хочет. А он как будто чувствует. И смотрит. Прямо в душу. Сквозь зеркало. Пустыми глазницами.
Интересно: это он глаз не показывает или она не хочет показываться на глаза? Они срослись настолько, что не всегда удается понять, где заканчивается ее явь и начинается его.
– Что изволите на ужин? – интересуется он шутливо и все-таки схлопывает явь. Перед ней уже не зеркало, а огромный обеденный зал, свечи, лепнина, полумрак – прям романтика. А ее загадочный спутник без глаз предлагает блюда на любой вкус.
Что она выбирает?
– Бигмак.
Это совершенно выбивается из концепции, но жажда разрушения оказывается сильнее. Бигмак появляется перед ней. В средневековом замке. А она в красивом платье берет его руками и с аппетитом ест, пачкаясь в соусе. С кисло-сладким вкусом удовольствия и вины.
– И колу еще, пожалуйста.
Черновол неодобрительно качает головой, но кола появляется перед ней. В фирменной красной банке и с трубочкой, как она любит. Привет, средневековье. Погода была прекрасная, принцесса была ужасная. Просто не хочет она быть принцессой, это не ее роль. Ей хочется гулять по заброшкам с колой и бигмаком. Но Черновол не поймет. А она без него ни колы, ни бигмака не получит. И сдохнет в своих заброшках от голода. Или заснет и не проснется. Завалит бетонной плитой. Побелка уже сыплется на голову, Черновол вскидывает бровь, и трещина в потолке затягивается.
И стоило бы заткнуться и перестать все портить. А то он найдет себе новую принцессу. Более подходящую.
Интересно, зачем он вообще взял ее с собой? Из-за люстры? Но он еще до этого звал. Зачем? Не хватало компании? Так они почти не разговаривают. Он пропадает где-то, а, когда приходит, вот они сидят и молчат. Потрахаться? Так ведь тоже нет. Он вообще не проявляет интереса, тем более, она застряла в этом дурацком теле. Но даже в нормальном теле – он интереса не проявлял. «Ты мне как младшая сестрёнка», – сказал он однажды. Ещё там, в реальности, когда у него были кудри и глаза, а она была не сильно-то младше.
Хотя с ним она всегда ощущала себя сильно младше: он учил, оберегал, давал советы, заботился. А ей всегда было так странно: она привыкла, что парни заботятся, когда хотят трахнуть, а этот, наоборот, не хотел. Даже когда она сама подкатывала из благодарности – будто не понимал. И все равно заботился.
Может, это из-за Черновола она такая? В Яви. Ребенок. Но и без Черновола она такая, вот в чем проблема.
И только тот офицер…
Она прерывает мысль, но Черновол как будто успел прочесть. Или просто так совпало?
– А что с той девушкой? С фиолетовой леской.
Она закашливается колой.
– Потеряла контроль.
– И что там было?
На секунду она видит его глаза, и они блестят интересом. В целом природа этого интереса понятна: ходят офицеры Авангарда плюс-минус одинаково, но вот в потере контроля показывают себя, там одинаковых нет. Фантазия страхов безгранична.
Черновол любит разглядывать страхи. А она, честно говоря, боится.
– Я не смотрела.
Хотя что-то она все-таки видела, слышала. Там было очень много звуков, звуков и мельтешения. Чего-то яркого, резкого и острого. Максимально неприятного. И оно начинает проникать и сюда, Черновол вслушивается, разглядывает, расплываясь в довольном предвкушении. А она глушит. Белой глухой стеной из снега. Как сделала тогда, переключившись на офицера.
И вот все звуки страха глохнут в этой вате, а посреди зала медленно и тихо падает снег. Покрывает белым налетом еду, тает в бокалах, на ее банке с колой образует корочку льда.
– Это от той девушки?
– Нет.
Все-таки придется сказать, потому что Черновол чувствует ответ.
– Она была не одна была, с ней в связке вышли еще двое: женщина и мужчина. Женщина ее вытащила. А мужчина пошел за мной. Хотел помочь ребенку, но вдруг увидел меня настоящей. Взрослой. Представляешь?
Она высматривает в лице Черновола хоть какую-то реакцию, но не находит. Как и глаз.
– Мне стоит ревновать? – интересуется он вкрадчиво. Но в голосе ни ревности, ни угрозы. И сам вопрос настолько же странный, насколько ее кола в средневековом замке. Не бьется. Ни с отсутствием эмоций в его лице, ни с историей их взаимоотношений. Черновол никогда не ревновал и не проявлял к ней интереса как к женщине. И сейчас не ревнует, о чем бы ни спрашивал.
А вот она ревнует. Не уверена, что как к мужчине, но он-то может найти себе сколько угодно чертовых принцесс, а она? Она без него не выживет. Разве что схватится за того офицера, и…
– Раз они вышли в связке втроем, значит, что-то поняли, да? Поняли, что мы здесь прячемся?
Черновол усмехается:
– И что? Не бойся. Они нас никогда не достанут. И мы не прячемся. Пусть прячутся они. Строят бункеры и стены. Однажды мы их разрушим. И настанет их черед прятаться. Скрываться под землей, как черви.
Черви расползаются по столу, и он их давит. Но это ее черви, Черновол такие гадости не создает.
– Жаль, конечно, – говорит он, отпивая из бокала вино. – У той девушки определенно был потенциал. Есть еще кто-то с интересной явью?
Офицер.
– Нет. У остальных Авангард.
Да и у девушки с фиолетовой леской не особо интересная была явь. Черновол прицепился к леске как маркеру индивидуальности, но на самом деле просто ему понравилась смазливая молодая девчонка.
И это было опасно. До этого девчонок Черновол не «проверял», просто не встречались, их мало в Авангарде. Парней он расшатывал безжалостно. Но что-то подсказывает, что с девушкой так делать бы не стал. Да и ей ли не знать, как Черновол вводит в Явь. Еще одна кандидатка на роль принцессы ей была не нужна.
Поэтому фиолетовую девушку она вызвалась «проверить» сама. Черновол уступил, решив, что она прониклась наконец его идеями превосходства Яви. И, конечно, она не собиралась убивать, просто хотела напугать, чтобы девчонка откомандировалась. Все сложилось как нельзя лучше, та потеряла контроль, а за это отправляют домой, такова инструкция. Но офицер…
Не думать.
Она смотрит на Черновола, сосредотачиваясь на нем. Он ведь не дурак, понимает, что она не хочет. Не хочет «проверять». Да, она готова бить люстры, но не готова убивать.
У Черновола, правда, своя версия: «Мы не убиваем. Это Явь. Они сами сюда идут».
Формально, конечно, Явь. Формально сами. Но это все равно что трясти веревку под эквилибристом, а потом обвинить в его смерти силу гравитации. Или тот факт, что он забрался под купол, не умея летать. Потому что появление другого, особенно Черновола, который в Яви буквально парит – пугающе. А все, что пугает, убивает.
Черновол считает, что недостойным здесь не место и лезть не надо. Но ведь она сама не вписывается в его концепцию. Она без него никто. Не достойна. Если он уйдет, она не выживет. Он же это понимает. Просто более достойной замены пока не нашел? Или делает для нее исключение, потому что давно знакомы? И вроде как «младшая сестренка».
Мир вокруг меняется. Девушек среди ходоков становится больше. Где Черновол пропадает? Может, у него в каждом конце Яви по принцессе, и однажды он забудет к ней прийти. И тогда Явь сожрет ее.
Но есть же офицер. Он предложил ее забрать.
И снова валит снег. И веревки для невидимых эквилибристов шатаются под потолком.
Но если она уйдет, то ведь не вернется уже никогда. Как потом вернуться? Черновол за ней больше не придет, а она не сможет без Черновола.
Она с тоской оглядывает его, замок, свой мягкий ворсистый снег, уцелевших червей, симпатичных и пушистых, они ручные, ползают по рукам, в реальности таких не будет. Там не будет ничего. Скучная и серая жизнь. Ее ведь даже больше в миссию не возьмут. После квадрата. И на вылазку не возьмут. После люстры. Хотя ни о том, ни о другом она не жалеет. Но вот если уйдет из Яви, кажется, будет очень жалеть. О Яви.
Наружу можно вернуться, а сюда уже нет.
– Устала? – мягко спрашивает Черновол.
– Да, – выдыхает она, растирая закрывающиеся веки. – Прости, что не могу сама с этим справляться.
Ей бы хотелось, чтобы он сказал, что и не надо самой, он же рядом и всегда будет рядом. Всегда придет, когда ей нужно. Но Черновол только улыбается молчанием и вырастает в зверя. А ее вновь пронзает глубинный страх, что однажды исчезнет совсем и бросит ее одну. И так ей не нравится быть беспомощной обузой, ей бы хотелось, чтобы он был рад тому, что она рядом. А не приходил из жалости. Зачем тогда звал? Думал, что она сможет справляться с Явью сама, а она не оправдала надежд? Они могли быть как Бонни и Клайд, но Бонни подкачала.
Однажды ведь он не придет. И что тогда?
Везде она лишняя. И здесь не справляется, и там не справилась.
Неудачница.
Она забирается под одеяло, прижимаясь к теплому волчьему боку. Он охраняет ее сон, но она не чувствует ни покоя, ни безопасности. Действительно потерянная маленькая девочка в этом темном лесу, который вырастает прямо в спальне и шумит деревьями. Но Черновол гасит ее лес и повторяет:
– Спи.
А когда она просыпается, снова идет снег. Черновол – снова человек, и снова шутит про зиму:
– Смотри, не замерзни.
Ласково поправляет на ней шапку, обращается зверем и исчезает. И вместе с ним тает замок, сказочный лес и призрачная безопасность.
А снег идет и идет. Это ее снег, но не совсем ее, потому что она думает об офицере. Смогла бы она уйти всерьез? Об этом устала думать. Но все равно почему-то хочется встретить его снова. И чтобы снова предложил. И вдруг она согласится? Или не согласится.
Интересно, что говорят о них в бункере? Какие теории строят? А там явно что-то говорят, раз вышли в связке. Ее это не пугает, Черновол не прав. Просто любопытно. Так-то она в любой момент скроется в Яви, не найдут. Или найдут? Ведь Черновол может ее найти всегда, как бы она ни пряталась, хотя она и не прячется, но. Ведь в Яви возможно все: если захотят – найдут. Но и она, если захочет, то не найдется.
Или она все-таки хочет найтись? Слишком сложно.
Пока она просто хочет найти офицера, а того все нет. Она не знает, сколько блуждает в поисках, время здесь идет странно и идет ли? Зато снег идет, но это все еще ее снег. Скучный и понятный. Не его.
Она встречает других ходоков, но обходит стороной. Впрочем, те ее и не увидят, если сама не захочет. Чего она точно не хочет, так это встретить ту женщину. Кажется, что та может увидеть, может все, раз вытащить из Яви смогла. Интересно, смог бы Черновол? Хотя тут вопрос в другом: стал бы пытаться?
Офицер все не появляется. Она бы почувствовала его явь, потому что необычная, но сейчас даже отзвука нет. Черноволу об этой необычности говорить она не будет. Во избежание «проверок». Но сама хочет еще раз посмотреть. На его явь или на него самого, какая разница? Не так уж много у нее развлечений, а это развлечение ей нравится.
Доходит до бункера и поджидает там. Но просто сесть и ждать как будто нельзя, как будто позорно. И она бродит кругами, якобы случайно возвращаясь в одно и то же место, потому что стыдно, что Черновол узнает. Вряд ли ему интересно, но ей все равно стыдно. Но и офицера увидеть хочется. И она ходит и ходит вокруг бункера, встречает других, но не того, кто нужен. Уходит и возвращается. Возвращается и уходит.
И наконец чувствует. Это он, его.
Звон каких-то проводов. Это точно он, другие так не ходят. Она не знает, как это описать, ничего не видно и толком не понятно, но звенит что-то тонкое и глухое. Звенит, а внутри звона будто движутся зажеванные звуки, слова, может быть, даже разговоры, но слов не разберешь, хотя они повторяются, повторяется одно: тч-этч-ом-омо.
И вдруг что-то падет металлически громко. Она пугается, оборачивается и видит его. И он, кажется, тоже. Видит.
Ее испуг, неконтролируемая эмоция, разрезает Явь. И да, он ее видит. Или нет? Она скрывается тут же: заметил или нет? Кажется, да. Заметил. Крутит головой, ищет.
Почему-то хочется сбежать и спрятаться. Но она так долго выслеживала, что и остаться хочется. Сколько потом еще за ним ходить? Хотя зачем за ним ходить?
Пока она решает не показываться. Просто посидит здесь тихо, посмотрит на его странную явь. Но пространство колеблется, сумерки сгущаются – похоже на индикатор. Офицер хватается за катушку, сейчас пойдет обратно. И так ей не хочется, чтобы он уходил. Но и подвергать его опасности тоже не хочется – и как лучше поступить? Показаться или так и остаться невидимой? Она не знает, что выбрать. Не хочет выходить. И очень хочет выйти.
А он вертит головой, ищет. И вдруг просит сам:
– Покажешься? – почти уверенный, что сошел с ума и разговаривает с пустотой.
Но снова видит красный треугольник ее шапки – мелькнул и исчез. Будто загадочная девочка играет с ним в прятки. Появляется и исчезает, но с каждым разом все ближе. Еще ближе. И каждый раз разная. Нет, одна, но разных возрастов. То ребенок, то подросток выглядывает меж срезанных полос пустоты. То взрослеет, то становится младше – и это жутко. Жутко наблюдать за странными метаморфозами. Жутко чувствовать чужую явь, разрезающую собственную на полосы пустоты, за которыми девочка прячется. Из которых появляется. Будто не хочет выходить сама, но очень хочет, чтобы заметили.
Совсем близко мелькает ребенок, пропадает, перебегает еще несколько полос и выходит наконец: девушка всех возрастов сразу – он не знает, как это описать и как это возможно. Возможно только в Яви.
И вновь встает вопрос, о котором он спорил с нулевой: человек ли она? Или образ, созданный кем-то, кто так и не вышел на свет?
А, может, сама Явь в человеческом обличии? Впрочем, эту версию он оставляет для себя и при себе.
Она останавливается перед ним и смотрит, чуть склонив голову набок. И вопреки всем версиям или в их подтверждение – у нее человеческий взгляд. А самое поразительное, что выглядит она не менее заинтересованной им, чем он ей. Будто впервые видит человека. И тоже опасается.
Но побеждает любопытство: она подходит. Осторожно. Медленно. Ближе. Еще ближе. Протаптывает дорогу к неизвестному.
И вдруг заговаривает с ним сама:
– Ты так необычно ходишь. Ощущениями. Вроде лес как лес, зима как зима, но ощущается… странно. Суть не в картинке, картинки почти нет, она расплывчатая, но будто что-то звенит внутри… Как ты это делаешь?
Он сглатывает, по-прежнему не понимая, о чем говорит и с кем. Но раз ей интересно, то:
– Секрет за секрет.
Она улыбается, мгновенно вовлекаясь в игру – и правда, с какой-то детской непосредственностью.
– И какой же секрет ты хочешь узнать?
Нет, она не ребенок, теперь он видит точно: по мимике, жестам, особенно по глазам, которые остаются взрослыми и серьезными в любом обличье.
– Кто ты?
Хлопает ресницами и пожимает плечами. Прокручивается на пятках ботинок, снова исчезает и снова появляется.
– А ты?
– Я? Я Мотылек.
И зачем он представляется этим дурацким именем? Произносит его и сам чувствует себя до невозможности глупо. Но настоящее имя осталось за стеной, «сорок первый» она не поймет, он сам не понимает. А тут, как в Зазеркалье: действуют законы безумия, и он чувствует себя именно Мотыльком и только им. И выпрямляется невольно, расправляя несуществующие крылья.
– А ты? – снова пробует он. Назовет ли свое имя? И есть ли оно?
В ответ все та же ускользающая улыбка, дерганье плеч и уходящее:
– Я никто.
Среди пустот он движется за ней, словно в догонялки среди деревьев.
– Ты человек?
Смеется:
– А ты как думаешь?
Будто ответ очевиден, но он и близко не знает ответа. А она запутывает, играет с ним, заводя все дальше в свою дымную пустующую явь. И кажется, что это закончится плохо, но он не может остановиться.
– Сколько тебе лет?
– А сколько дашь?
Ни одного ответа ни на один вопрос. Скачет по своей яви будто лепрекон, то женщина, то ребенок, то появляется, то исчезает – не дает увидеть себя настоящую, не дает поймать. Она действительно никто и одновременно все сразу.
Неужели, попрыгунчик? Впрочем, если бы он представлял попрыгунчика, то именно таким. И если бы он представлял Явь, то именно такой.
Так кто же она? Он пробует снова:
– Где твой волк?
– Он не мой. Я никогда не знаю, где он. Гуляет сам по себе.
– Ты его создаешь? Это образ?
Задумывается:
– И да, и нет.
Вдруг останавливается и смотрит:
– Я тебе уже столько секретов открыла, а ты мне? Из чего твоя явь? Почему лес особенный? Я чувствую что-то в нем не так, но не вижу. Не понимаю. В чем секрет?
Она не открыла ему ничего, но нет смысла спорить. Одно ее присутствие открывает так много, что он просто хочет ее задержать, удержать, чтобы не выскользнула, не исчезла, скрывшись в своей Яви безвозвратно.
И пришла к нему снова. Она же пришла к нему, за его явью.
– Это стихи. Ты не замечала: когда читаешь стихотворение или слышишь песню, например – что-то рифмованное, но не обязательно, главное образное и желательно ритмичное – у тебя в груди возникает такое особенное волнение, когда строчки, или ритм, или образы встают так правильно, что мурашки по телу проходят.
Он объясняет сбивчиво, и самому кажется, что полный бред, понять невозможно. Но она слушает внимательно и вдруг прижимает руку к груди, будто почувствовала, поняла.
– Да, вот так. Поэтому этот лес, хотя и не лес это вовсе, а телеграфные столбы в тумане, кажется особенным. Я хожу, не визуализируя, как нас учили, не картинкой, а ощущениями, отзвуками, откликами, на том берегу, – улыбается он, когда слова встают в привычную связку, тут же цепляя Явь.
– На том берегу? – не понимает она, озираясь.
И непреодолимо тянет рассказать, открыть ей все, всего себя, потому что она единственная, кто сможет эти отклики услышать, прочувствовать – хотя бы потому, что они в Яви, и она видит его явь. Единственная, кто может видеть чужую явь, не прикасаясь и не теряя контроль.
– Прислушайся.
Речка, тишина, глухие клики на том берегу. Она разглядывает, окунается в это, больше не уходит, идет за ним, завороженная, по песчаному берегу, к туманной вешней воде, прислушиваясь к призрачному эху.
– Слышишь? – шепотом спрашивает он ее.
– Что?
– Плачет душа одинокая –
там, на другом берегу.
Она замирает, прислушиваясь взаправду. Впрочем, здесь любые фантазии взаправду. Удивительно лишь то, что их, оказывается, можно с кем-то разделить.
– Я так не слышу.
Он не успевает понять, среагировать – она хватает его за руку. Без предупреждения, естественным движением, как делают в жизни и никогда не делают в Яви. Он вздрагивает и хотел бы руку выдернуть, но не может, да и не хочет теперь – будто обращенный в камень прекрасной Медузой, в самый живой и трепещущий камень в ее руке. Завороженный и привороженный. По телу ползут пушистые черные аспиды, клики звенят в ушах, что-то бежит по реке – и страшно приближение. Он слышит это сам, и слышит то, что слышит она. Эхом. Кликами. С его берега на ее берег. А она улыбается – услышала.
– У тебя в сердце надежды нездешние? – смеется и тычет пальцем ему в грудь. Услышала. Целится в сердце, но путает левое с правым. Будто высмеивает, но вряд ли – скорее, это ему кажется от нестерпимости этой близости, которой становится так много, что невыносимо.
Наверное, для нее это нечто обыденное, понятное, но для него – непостижимое. Их учат блокировать чувства в Яви, но она вытаскивает их все миллионами лесок, и он ими распят, застрявший в паутине – они два мотылька, раскачивают ее, словно кровеносные сосуды от одних вен к другим. Он знает ее совершенно, не зная о ней ничего. И она видит его насквозь, закрывая глаза. И хочется сбежать, и хочется слиться – и эти желания неразрывно едины.
Она отпускает его руку, а он жадно хватается за ее отсутствие по инерции, в мучительном желании поймать ускользающее, сплестись вновь.
Ее это как будто пугает. Она смотрит на него в последний раз и отступает, исчезает.
Медленно тает ее явь, эти столбы пустот, а он мечется между ними, в странной агонии, будто она забрала с собой какую-то и его часть, и он чувствует эту потерю, фантомную боль, которая вдруг сменяется иным ощущением: забрав его, она оставила свое взамен. Словно их души перемешались в тот момент единения, а разделившись обратно, собрались не так, как было. Теперь внутри него есть что-то ее. И десятки зияющих пустот, которые восполнятся только с ее приходом.
…А вокруг все так же тихо плещется вода.
На этот раз он не чувствует потери контроля. Это нечто другое, новое и совершенно противоположное. Явь не поглощает его, а будто принимает в объятия, убаюкивает, ее призрачное сияние растекается по венам, давая неведомую прежде ясность.
И больше он не торопится домой. Нахождение здесь теперь не преодоление и не испытание. Спокойно снимает с ремня катушку, плавно, размеренно накручивает леску. И такая светлая ясность в каждом движении – будто Явь его приняла, обняла и ласкает, он стал ее частью, в лице этой странной девочки?девушки?женщины? – никого и всех сразу. Ведь и Явь, если задуматься, ничто и все сразу. А, может, она все-таки и есть Явь?
Он идет к бункеру, наслаждаясь каждым шагом, разглядывая это ничто, переливающееся, неописуемое, искрящееся. Чувствует себя властелином изменчивого мира, королем миражей и совершенно не хочет отсюда уходить. Теперь усилие воли нужно не для того, чтобы вырваться, а для того, чтобы не остаться. А остаться так манит. Поток мыслей движется плавно, эмоции скользят и обволакивают, и он их не боится, не глушит – это не нужно, он в них растворяется, проживая каждую. Постигает на мгновение то, во что так верил когда-то. Стоило оставить надежду, как вот оно пришло. В образе этой мессии в красной шапке.
Он задирает голову, и светящийся рой призрачных мотыльков с обгорелыми крыльями взмывает ввысь. Лампочка зажглась миллионами солнц.
Подходя к бункеру, снимает с крючка леску и защелкивает катушку. Но медлит нажать на кнопку и подать сигнал часовому, чтобы открывал. Иррациональное желание остаться еще никогда не было таким сильным. И, конечно, он не идиот и не безумец, прекрасно понимает, что это все кураж и иллюзия – он не сможет в Яви жить. И даже то, что та странная девушка может – кто знает, кто она вообще? Образ, видение? Это все иллюзия, но так она влечет… И дошедший до дома, он продолжает стоять в Яви – немыслимо, невообразимо. Для него здесь вдруг становится проще, легче дышать. Свободнее, чем в бункере, зажатым между листов железа и бетонных блоков, под вечным надзором камер, осточертевших взглядов и лиц, инструкций и приказов. Некуда деться, некуда бежать. А мысли нужно контролировать не меньше, чем в Яви. Больше. Для него теперь больше.
Он не знает, почему не рассказал нулевой об увиденном тогда, соврав, что девочка исчезла, как только он разрубил связку. Может, надеялся, что больше ее не встретит, а может, наоборот, этой встречи ждал и не хотел делиться, предчувствуя. Пытался молчанием защитить свое чудное видение, которым нулевая одержима. И теперь после каждого выхода нужно ей отчитываться, о чем напоминает часовой: главнокомандующая просила зайти – настолько главнокомандующей, значит, надо. Ей надо, она его из-под земли достанет, но он не пойдет. Идти к нулевой сейчас – сдадут реакции. Он слишком взбудоражен случившимся, еще не придумал, что соврать, а главное не в состоянии сделать это правдоподобно.
Пусть достает из-под земли, если рискнет туда сунуться. Но достав, уже ничего не добьется. Говорить он будет не в состоянии.
Он даже не заходит к себе. Спускается в техгруппу, как есть, в датчиках, в униформе, с катушкой на поясе. В бильярдной относительно тихо, несколько человек мирно катают шары, Буровой чистит апельсин, на столе изобилие фруктов, свежий хлеб, колбаса, алкоголь в самом широком ассортименте – пришла почта.
– Для меня есть что-то?
Буровой кивает.
– У Альберта.
Почта – больная тема. Позиция Авангарда: на время командировки никакой связи с внешним миром, тем более, с семьей, это расшатывает. Список продуктов и бытовых вещей заказываешь на месяц по квотам, определенные позиции, без изысков. Минус еще одно удовольствие – вкусно пожрать. Даже не так, кормят-то их нормально – а вот пожрать то, что хочешь, нельзя. Пусть невкусно, пусть вредно – ты этой возможности лишен. Как и творчества готовки.
Все, что нравится, все, чего хочется, все, к чему привязан – должно остаться за стеной. Такова инструкция. А дальше вступает жизнь, личные отношения и общечеловеческие понятия о том, что правильно, а что абсурд. Причем, техники, которые, собственно, занимаются почтой, в этих понятиях и живут. До политики недопущения эмоциональных колебаний им нет дела. И даже те офицеры, которые почту маркируют и проверяют, тоже родились и вне миссий живут в общечеловеческих понятиях. Их близкие живут в этих понятиях. Поэтому правила правилами, но, отбирая у них привычные удовольствия, Авангард дает бонусное: удовольствие все эти правила нарушать.
И он всегда нарушает. В каждой миссии. Из принципа. Потому что право имеет. А те, кто боятся, пусть сидят на квотах. Впрочем, главнокомандующие, которые в Явь в силу статуса или возраста не выходят, тоже прекрасно эти правила нарушают. Бояться уже нечего, а высокий пост дает чувство вседозволенности, хочется наверстать все годы лишений. Проблема одна: годы уже не те и их не наверстаешь черной икрой, хоть ужрись. Вкусно, когда хочется. А когда уже ничего не хочется, жрать собственные желания с истекшим сроком годности – такое себе удовольствие. Иллюзия удовольствия. И почему тогда все так боятся Яви, если живут иллюзиями?
Он забирает у Альберта посылку из дома, но не спешит открывать. Здесь не место и не время, а возвращаться к себе – рискует наткнуться на нулевую или часового, присланного за ним.
Впрочем, через пару часов нулевая его все-таки вызванивает. Но он уже в той кондиции, когда разговоры с ней не пугают. Не пугает ничего.
– Требует привести тебя в любом состоянии, – гудит Буровой, пошатываясь. Интересно, кто будет вести? Тут себя-то никто никуда не в силах привести. А сама нулевая в бильярдную не сунется, брезгует или боится, скорее, боится. Собственного бессилия перед этим местом. Отчитает, сделает выговор, а толку? Человеческие слабости сильнее. Всех не откомандируешь.
Но Буровой как будто этого не понимает и боится нулевую. Продолжает гудеть над ухом, порывается помочь дойти.
– Себе помоги, брат, – смеется он в ответ. И вполне бодро поднимается сам.
Хватает со стола яблоко напоследок и идет, вгрызаясь в него зубами. На обожженном алкоголем языке оно отдает странным вкусом, кисло-сладкой горечью познания. Почему-то познание всегда отдает горечью.
Минуя этажи и коридоры, он идет и прекрасно держится на ногах или ему кажется – но кажется, что все прекрасно. Улыбается, выкидывает огрызок, пугает встретившуюся на пути Лизу, впрочем, та не пугается, и наконец вваливается к нулевой.
Вызвонила его. Но из алкогольного забытия уже не вызвонит. Желала видеть? Пусть лицезрит – во всей красе.
Впрочем, довольной зрелищем она не выглядит. Напротив.
– Я, кажется, ясно дала понять: после каждого выхода все командиры должны мне отчитываться. Лично. Сразу по возвращении.
Ее злость отдается где-то далеко-далеко, неясным эхом. Да и злится ли она вообще? Умеет ли? Он фантазирует ее злость, которая должна быть – но есть ли? Стоит с недвижимым лицом застывшего в плавлении воска – и эмоций нет: ни в чертах, ни в глазах, ни в голосе.
Но должны же быть внутри?
Он с размаху падает в свое излюбленное кресло. Все замедляется и расплывается настолько, что падение длится как полет и не в масштабах кресла, а целой пропасти, бездны, ведь бездна – это тоже ничто? И все одновременно. Всесильное ничто. И оно, она смотрит в него теперь в своей красной шапке.
И нулевая смотрит, все еще пытаясь чего-то добиться:
– Видел сегодня девочку?
– Нет.
Звук не бьется с картинкой, он запоздало мотает головой для убедительности, скалится, смотрит на главнокомандующую, но сфокусироваться не может – это к лучшему: она ни одной реакции не поймет, потому что он и сам не понимает, где он, что происходит, видел он кого-то или приснилось, снится до сих пор – а он проснется утром и уткнется лицом в спину жены, между лопаток, странно… он так явно помнит ее запах и это ощущение, лицом между лопаток, но забывает имя, научен забывать…
Черт. Посылку оставил в бильярдной. Но ничего. Принесут.
– Я тебя откомандирую.
Он вскидывает голову, забывший напрочь, с кем разговаривает и где находится. Как будто уже откомандирован. Дома. Но нет. Нулевая только собирается. Пустые угрозы.
– На каком основании? – умудряется сформулировать он.
– Здесь алкоголь под запретом, ты в курсе?
– Да? А почему тогда он есть? – противоречие кажется невероятно смешным, а сам он всесильным. – Плохо контролируете техперсонал, госпожа главнокомандующая. Не все под контролем, не все складывается в квадратики, да? Не все черно-белое?
И вдруг в нем просыпается нечто трезвое и очень злое. Право имеющее:
– Запрещено в Явь выходить в опьянении, а я только оттуда. Следующее дежурство не скоро, тебе нечего мне предъявить. Я даже статистику смертности тебе не подпорчу, а мое свободное время, на то и свободное…
Она перебивает его резким взмахом руки:
– Это режимный объект. Мы – элита, «сверхлюди», нам необходимо сохранять ясность разума, а ты позоришь…
– Я? Я в своей неясности сильнее тебя, убермедхен! – хохочет он, давясь этим смехом. – Потому что сила в чувстве, в порыве, в страсти, а не в разуме! Куда вас привели ваши квадраты? Боитесь сделать лишний шаг! Сверхчеловек? Сверхчеловек не знает ограничений, а вы только благодаря им и держитесь на своих глиняных ногах! Шагу ступить не можете! Вы – пародия на сверхчеловека! Пустышка! Тем более, ты! Женщина! Убермедхен, – повторяет он.
Давно выдуманное для нее прозвище вдруг кажется невероятно смешным, и он заходится в пьяном хохоте. Но нулевая отвечает своим главным оружием – тишиной. И он чувствует себя будто заживо похороненным – орет, а что толку. И тут ни из каких кубиков ничего не сложишь, все рассыпается. Собственный смех в безмолвии оседает и кажется глупым. И вместо язвительного всесильного пересмешника он становится не более чем клоуном, над которым никто не смеется, комедиантом с картонным мечом, и ни капельки даже клюквенного сока не выступило.
В прошлый раз он назвал ее паучихой, но сейчас чувствует себя кроликом, пытающимся укусить змею. А как ее укусишь? Она вся гладкая, холодная, в чешуе, обступает кольцами…
– Когда мужчине нечего сказать, он всегда приводит именно этот аргумент. Я женщина и что? Продолжи мысль, если сможешь. Обычно на этом она заканчивается.
А он смотрит на эти кольца, которые отпечатываются на сетчатке от круглой лампы, и, чем больше моргаешь, трясешь головой, тем больше колец – а она стоит в этой лампе, лицо засвечено, его нет, только силуэт остается, фигура, изгибы, змея, яблоки, познание всегда горькое…
Мысль продолжается, но уже в ином направлении:
– Вообще ты красивая женщина.
Он силится сфокусироваться, но все равно, лампа это или алкоголь, ее лицо расплывается, бликует, черт не видно, видно только тело, подкаченные руки, плечи в облегающей форменной майке, она же любит спорт? да, ей идет. И почему все сходят с ума по Лизе? Эту-то тоже можно… Есть в ней что-то женское, интересно? Мелькает ли? Осталось?
– Сорок первый, если ты не возьмешь себя в руки, я тебя откомандирую, серьезно.
Это она про комплимент?
– Ты профнепригоден.
Нет, про алкоголь. Ну с этим проще.
– Мне можно многое предъявить, но не… – нет, профнепригодность он не выговорит, – … не то, что я не справляюсь с Явью. А мое состояние – моя личная ответственность. Может, мне это помогает? Держаться. У каждого свои способы сбрасывать напряжение. У тебя вот какие, кстати? Или ты подобных трудностей не испытываешь, а? Сверхчеловек? Хотя ты же женщина, вам проще – с напряжением… Или не проще? Испытываешь?
Он толком уже не знает, про что спрашивает. Про то, как она справляется с Явью или с изоляцией? Или с отсутствием мужчины, как он с отсутствием женщины? Или с тем, что она женщина среди мужчин и уже не то чтобы женщина среди женщин? У нее нет семьи, детей, она никогда не была замужем – интересно, жалеет ли? Стоило ли оно того в ее парадигме? Положить жизнь на алтарь Яви? И добиться только квадратов. Получить звание, навсегда оставшись никем. Только горечь и никакого познания. Яблоко сплошь из червей…
А королева-то голая. Она действительно кажется голой, засвеченной в этом свете. Но это только иллюзия, его выдумка. Ему кажется, он ее раздел, обнажил, но на самом деле броню, чешую даже не поцарапал.
– Иди вон. Проспись, – говорит она спокойно и устало.
Интересно, там внутри так же пусто? Или осталось что-то от бремени страстей человеческих? Он смотрит на нее в этом ореоле лампочки на потолке и перестает видеть совершенно, только белое на белом:
– Quel beau marbre!
Мотылек бормочет нечто уже совершенно неразличимое. Какое-то харкающее бульканье вместо слов. Поднимается разом во весь огромный рост и с грохотом уходит.
Он настолько плох, что она даже решает проследить по камерам: вроде идет. Короткими перебежками от стены к стене. Прислоняется, отталкивается, снова идет. Где-то проползает.
И вот этот, ползущий по коридорам, считает себя вправе смотреть на нее свысока? Потому что женщина. Потому что ходит по правилам. И не просто он считает вправе, а смотрит. А она смотрит за ним, всерьез опасаясь, что рухнет, и придется вызывать часовых донести тело.
Но тело, к счастью, доходит само. Дай бог и до кровати доползет, но это уже не проконтролируешь, в квартирах камер нет. Зато есть в пятом отсеке хранилища, именуемом «бильярдной». Там веселье продолжается, но эти люди ее мало волнуют. Они не офицеры, техсостав. Пусть делают, что хотят – в пределах разумного, конечно.
Она наблюдает какое-то время. Как те танцуют, пляшут, пытаются проткнуть друг друга киями в бутафорском поединке, кидаются бильярдными шарами. Без звука, мелкой картинкой все это напоминает возню каких-то насекомых, жуков или червей, которых в детстве она собирала и сажала в банку. Рассматривала с любопытством, не задаваясь вопросами, почему жуки так себя ведут. Странно. Нелогично. Но это их природа. С природой глупо бороться. Главное, чтобы не выползали из банки.
Но Мотылек другое дело. Он офицер, к нему требования другие. А он плевать хотел. И почему ее это так злит? Какое ей дело до того, что однажды он доиграется и сгинет в Яви? Но это-то ее и злит: что он все никак не сгинет. Нарушает все правила, но те будто не для него писаны. А она смотрит на него и начинает сама сомневаться. И все ждет какой-то высшей справедливости, что Явь накажет его наконец. За вседозволенность. Возьмет свое. Но справедливости нет. Справедливости нет.
Выходит, вседозволенность побеждает? Выходит, зря она правилам подчиняется? Это она дура или Мотылек такой особенный?
Она толкает золотой шарик, и тот медленно катится по столу, отражая бликами свет. В чем ответ? И в чем секрет?
И зачем ей этот попрыгунчик? Чтобы самой себе доказать, что все было зря? Или зачем? Есть те, кому дано и не надо стараться, и те, кто всю жизнь пытается, пытается, а толку? Если не дано.
И нужен ли ей этот секрет? Нужна ли вообще Явь? Или успокоиться уже и уйти в отставку? Что ее здесь держит, в конце концов? Статус? Выше не будет. Деньги? Она заработала достаточно, а там засядет в штабе консультантом или вернется в Авангард преподавать. Хотя нет, преподавать вообще не ее, тем более офицеры сейчас странные пошли, взять хотя бы пятнадцатую и ее эмоции. Нет, она не хочет с этим сталкиваться, слишком закостенела.
И вроде бы всю жизнь она мечтает вернуться домой, но в промежутках между миссиями совершенно не может найти себя дома. Не ходит в кино и театры, не читает книг, сохраняет себя для Яви, хотя можно было бы успокоиться, она туда и не выходит почти, может вообще не выходить, но почему-то движется по накатанному рельсу, хотя впереди лишь пустота и обрыв…
Шарик врезается в стакан из-под чая, тот дрожит, но не переворачивается. Она успевает поймать.
И тут же в дверь стучат.
Она командует «войдите», удивленная, кто может заявиться так поздно.
Ответ один: стоит в дверях со спортивной сумкой на плече.
– Заниматься будем? У меня смена закончилась.
Он звонил утром, получив от нее «много дел, к вечеру посмотрим». И вот пришел «посмотреть», будто личное явление способно ее мотивировать.
Не мотивировало бы: она решила, что с боксом покончено, это сбивает и отвлекает. Но чертов Мотылек. Ему, значит, можно бухать как твари, так какого черта ей нельзя боксировать?
Хотя ей нельзя, она же не Мотылек.
И это злит настолько, что весь контроль слетает к чертям:
– Пошли.
Часовой явно чувствует ее агрессию. Не показывает, но мимика выдает: едва заметное движение глаз, дрогнувшие уголки губ. Их тоже учат скрывать эмоции, но не так хорошо они учатся. У него ставка всего лишь работа, у нее – жизнь.
Но раз он заметил, среагировал, значит, ее действительно штормит. Плохо. Лучше бы не идти. Но причина раскачки не в этом парне без имени и не в боксе. Ее злит Мотылек. А скорее собственная никчемность. Физическая активность в любом случае лишней не будет, высвободит ненужное напряжение.
Часовой уходит с коротким: «Жду тебя в зале». Но прежде, чем направиться следом, она встает на гвозди. На всякий случай. Хоть пару минут. Прийти в себя.
Когда она заходит в зал, застает его боксирующим. С грушей. Впервые видит в действии и невольно залипает, любуясь. Не столько им, сколько его профессионализмом. Движениями, силой, скоростью. Быстро, резко, легко. Красиво. Она бы хотела так же. Но что в Яви, что здесь на матах, она тот самый тяжелый неповоротливый квадрат, весь в углах.
Пружиня, часовой поворачивается к ней. Останавливается, расправляет плечи и спрашивает:
– Как самочувствие?
Вопрос кажется странным и неприятно задевает, будто он видит ее насквозь. Считал, насколько она расшатана. Разглядел жрущие изнутри злость, зависть, обиду.
Но потом доходит: вопрос не к сейчас, а к тому эпизоду в буфере, когда она потеряла сознание, вытащив пятнадцатую. Еще хуже. Она ведь и не знает, доложил он своим или нет. И что пытается выяснить теперь вопросом о самочувствии.
– Все в норме.
– Принял, – еще одно его словечко. – Тогда, раз ты восстановилась, щадить тебя не буду. Мне кажется, ты любишь пожестче. Угадал?
Он ухмыляется и как будто продолжает топорные заигрывания прошлого раза. А она, как и в прошлый раз, не понимает, как на это реагировать. Настолько грубый и неуместный этот флирт. Поэтому просто выходит на разминку, игнорируя. Да и в целом вопрос представляется риторическим.
Но нет, он настаивает. Бьет перчаткой в плечо, не больно, но сам факт контакта и улыбки:
– Так как тебе нравится?
– Молча.
– Принял.
Она не стремится обидеть, просто хочет, чтобы прекратил. Он и не обижается. Хотя казался обидчивым. Но и не «принял» ни черта. По завершении разминки она слышит:
– Ты будешь бороться со мной, а я буду бороться с собой.
И она действительно не понимает:
– Что, прости?
– Ну ты красивая. Я же еще в прошлый раз предупредил.
Как-то многовато комплиментов за сегодня. Закрытое пространство на мужиков влияет, конечно. Впрочем, конкретно этот меньше месяца здесь, рановато. И говорят еще, женщины менее приспособлены к Яви и изоляции. Как же.
– Я буду трогать. Не против? Сугубо в учебных целях. Если, конечно, не попросишь иначе.
– Я не попрошу, – равнодушно отзывается она, заканчивая с бинтами. Но тот не унимается:
– Можешь приказать. Тебе это привычнее?
И честно говоря, так ее это все достало, что она находится в секунде от того, чтобы бросить перчатки и уйти. И он чувствует как будто. Поднимает руки в жесте «сдаюсь», хотя, может, это она так интерпретирует, а он просто по факту держит лапы, по которым ей бить. Зато наконец переходит к тренировке.
– Давай «двоечку».
Они отрабатывают прямые раз за разом, пока он не останавливает, хмурясь:
– У тебя локоть вечно вылазит, в курсе? Когда бьешь.
Он показывает, как это происходит. Сначала на себе, медленно. Объясняя, как есть и как надо. Потом заставляет ее бить «двойку» снова и снова, каждый раз цокая на этом локте. И она знает, это ее давняя проблема. Еще отец учил: рука должна лететь прямо, от плеча. А она в какой-то момент сгибает, не доворачивает корпус и выкидывает локоть. И совсем не понимает, как от этого избавиться. Чертовы углы.
– Давай к зеркалу.
Она послушно идет, хотя ненавидит смотреть на себя. Но ему об этом не скажешь, потому что глупость и слабость, у них тренировка и надо. Останавливается напротив зеркала и смотрит. В расфокусе. Видит очертания, форму, размывая детали.
Он становится сзади, командуя:
– Бей.
Она бьет.
– Куда?
Понимает ошибку. Слишком низко. Бьет снова и ждет его реакции. Зря.
– Че застыла?
Бьет, не останавливаясь.
– Да, вот так, правильно, в подбородок, да. Ногу не забывай, ага.
Он стоит сзади и держит ладонь так, чтобы ее локоть не вылезал, удар летел прямо. Очерченная граница задает траекторию, и она бьет правильно, пока он рядом. Но:
– А я только руку убрал, видишь, что происходит?
Нет, она не видит, сама не чувствует, не понимает. Понимает, только когда он говорит: неверно, неправильно. Что тогда у нее не получалось, что сейчас. Она злится, ненавидит себя, как можно быть такой корявой и бестолковой. А эмоции только усугубляют. Когда злишься – теряешь контроль. А когда теряешь контроль – все рассыпается. Как в Яви. И не получится уже.
– Резче. Сильнее выкручивай.
Без предупреждения он кладет ладонь ей на бедро и толкает. Задает направление, показывая, как надо. Она действительно не выкручивает достаточно, поэтому и удар не получается.
А вот теперь получается. С его помощью. И он предупреждал, что будет трогать сугубо в тренировочных целях, и цель действительно ясна: он показал как, и это помогло. Но само прикосновение как будто –
– Снова локоть.
Ушла в мысли и потеряла концентрацию. Он подставляет ладонь, но теперь и его ладонь она задевает локтем. Совсем плохо.
Он цокает у уха, снова сжимает ее бедро, выкручивает, показывает, как должно быть. Это составляющая тренировочного процесса, все в норме, но что-то неясное и смутное в ней растет. Сознание будто раздваивается: одна часть кивает, подчиняется, слушает его команды. Другая остается с этим прикосновением: руку он убрал, но до сих пор она чувствует, как сжимал, до сих пор как будто чувствует его пальцы. И не только в этом проблема. Она понимает вдруг, что он ведь весь прикасается. Всеми своими движениями, дыханием, шеей, голосом, плечами, бедрами, вжимается в нее. А она только сейчас замечает. Или только сейчас разрешает себе заметить. Раз от разу бьет, возвращается в стойку, а он сзади, так близко, что соприкосновение тел неизбежно – случайно? Ей казалось, что случайно. Часть тренировочного процесса. Должно быть случайно, как не соприкасаться? Он дотрагивается и предупредил, что будет – это нормально. И было бы нормально. Но вот что ненормально – она явно чувствует его стояк. Чувствовала и до этого, но не была уверена, не хотела замечать, потому что такого же быть не может. Но сейчас это настолько явно, что не заметить уже нельзя. Хотя и поверить сложно.
Она останавливается. Нужен перерыв. Опускает перчатки и смотрит в зеркало. Не на себя, на него. Чтобы по его реакции удостовериться в правильности собственных ощущений. Но он даже шага назад не делает. И не сказать, что прижимается, но это такие миллиметры, что она чувствует все. А она по-прежнему чувствует. Все.
И как на это реагировать? Ее мало что по жизни смущает, да и сейчас она не смущена, просто непонятно. Стоит ли вообще что-то ему говорить? Потому что он вроде и не виноват. Это же физиология, он не контролирует, это можно контролировать вообще? Она понятия не имеет. Может, он и сам смущен? Нет. Нисколько. Их взгляды пересекаются в зеркале, и он вообще не смущен.
– Все в порядке? – это он ее спрашивает.
– У меня да. А у тебя?
– Ты красивая, что я сделаю? Я предупреждал.
Вопреки ожиданиям он не гасит свое «хочу», а предъявляет. Вот так прямо, не смущаясь нисколько. И, пожалуй, она впервые сталкивается с чем-то настолько откровенным и неприкрытым. Да, она воспитана в ограничениях Авангарда, но даже для тех, кто живет без ограничений, это как-то слишком уж, нет? Она встречалась с обычными парнями, но и те были не настолько прямолинейны. И самое дикое, что в глубине души ей это льстит, задевает. Она вот не может смотреть на себя в зеркало, а он смотрит, и у него стоит.
И что теперь? Прекратить тренировку? Он вроде не настроен прекращать, да и она бы еще позанималась. Даже интересно, что из этого будет. Должна ли она чувствовать себя оскорбленной? Смущенной? Она не чувствует. Что она чувствует? Что хочет его. Не знает его имени, плохо помнит лицо, путает с другими часовыми, но хочет. И оттолкнет, если он попытается. Потому что, в отличие от него, прекрасно контролирует свое «хочу».
Но он и не пытается. Отходит и командует идти к груше. Она идет, но не может сосредоточиться на ударах. Все-таки закрытое пространство влияет. Сколько она уже здесь? Год. Да и снаружи не то чтобы ее сексуальная жизнь была такой уж насыщенной. А рядом этот молодой спортивный парень, придерживает грушу, облегчая ей задачу, и смотрит с этим «хочу» во взгляде. Она по-прежнему не слишком верит, но, если взгляд можно сымитировать, то тело ведь не врет, верно? Интересно, у него все еще стоит? Хочется посмотреть, проверить, но ей стыдно перед собой за это желание. А еще стыдно, что он заметит ее интерес. Которого быть не должно.
– Устала? Передохни пять минут. Потом три раунда боя с тенью и отпущу тебя, окей?
Она кивает.
Но бой с тенью не задается. И тут дело даже не в отвлекающих факторах. Она в целом ненавидит это упражнение, всегда ненавидела. Чувствует себя до невозможности глупо, перемещаясь по матам и отрабатывая пустые удары, которые даже ударами не назовешь. Не понимает, как можно бить, не имея цели, и защищаться, не видя врага.
И он еще смотрит. Хмурится, явно не довольный отсутствием прогресса.
– Эт-что сейчас происходит?
– Я ненавижу бой с тенью, – признает она и опускает перчатки, хотя таймер еще не прозвенел.
– Почему?
– Мне сложно представить тень, – объясняет она, с удивлением улавливая совершенно чуждые ей интонации отчаяния в собственном голосе.
– Ты ж там ходишь. Среди теней.
– Смысл не представлять теней.
– А тут смысл представить.
Он запускает таймер сначала, не намеренный идти на поводу у ее капризов. Она и сама считает это капризом, но настолько не хочет продолжать, что упирается в это «не хочу». Не может заставить. Ненавидит себя еще больше за эту слабость, но настолько устала ненавидеть себя, что цепляется за него:
– Если бы ты поработал тенью, мне было бы проще.
А еще проще было бы завершить тренировку, но что-то не дает ей сдаться. Она ищет возможности, способы, лишь бы не признавать себя слабой и никчемной.
– Побоксируй со мной.
Или просто хочет контакта? Таким образом. Вот такая сублимация.
Он хмыкает, насмешливо интересуясь:
– Как ты это представляешь?
– Я не имею ввиду драться всерьез. Просто побудь моей тенью. Со мной раньше так занимались. Он не бил, только обозначал удары. И я не била всерьез.
– Кто он? Мне стоит ревновать?
Ответа он не ждет, да и не дождался бы. В углу свален старый спортивный инвентарь, и он идет туда, выуживая потрепанные жизнью облезлые боксерские перчатки. Выбирает, чтобы помягче и пара сошлась.
– Можешь бить всерьез. Попробуй хоть раз попасть.
– А если попаду, что тогда? – теперь она с ним заигрывает. На каких-то инстинктах. Слышит в своем голосе те самые интонации флирта, и удивляется сама себе. А он улавливает. Еще как. Довольно улыбаясь:
– Ты сначала попади.
Задача не кажется сложной. Ясно, что она и близко ему не ровня, но просто попасть – она попадала и не раз. Когда ее учили раньше.
Но в этого, и правда, попасть невозможно. Настолько он хорош. Или просто тот поддавался? Ей так не казалось. Но этот вот точно не поддается. Искренне наслаждается процессом и ее беспомощностью. И не то что ударить, за ним угнаться невозможно. Быстрый невероятно. Легкий, подвижный – тот не был таким. А этот будто воздух, то тут, то там – она и проследить не успевает, он оказывается сзади, шлепает перчаткой ей по заднице, не больно, но раздражающе обидно. И унизительно. А он уже с другого бока, обозначает удар в печень, тычет со всех сторон. И отскакивает, стоит только развернуться.
– Ну давай! Разозлись! Че такая медленная, а?
И она злится. Но не на него, а на себя. За собственную слабость. Да, объективно она все понимает: это неравный бой. Да, он умеет, а она нет, он всю жизнь этим занимался, мог бы поддаться. Но злится все равно только на себя. За то, что не может. Не получается.
– Че застыла?
Еще один шлепок. Она разворачивается, в отчаянной попытке пытаясь достать его уже хотя бы не по правилам, ногой. Но его никак не достать. И она все, ломается внутри. Больше не хочет, не может бороться.
– Ладно. Я сдаюсь.
– Нет, еще таймер не прозвенел.
Но она, правда, больше не может. Эмоции. Слишком много эмоций. Мотылек ее расшатал, не нужно было идти. А этот продолжает расшатывать.
Она снимает перчатки, показывая, что все. Часовой на азарте делает еще пару ударов по груше и тоже снимает. Раскрасневшийся и довольный собой.
– То, что ты самая сильная там, не значит, что ты самая сильная во всем.
– Решил меня проучить?
– Злишься? Даже когда ты злишься, ты не злишься. Или ты не злишься? Вообще умеешь?
Злости в ней точно нет. Только какая-то обида. На мироздание.
– Я и там не самая сильная. Самый сильный Мотылек.
На мгновение она становится той несчастной страшненькой выпускницей Авангарда, которая вечно завидовала Мотыльку и тем ребятам, выдумавшим себе имена. А она даже в фантазии, мечтая быть такой же, все никак не могла выдумать имя себе.
– Кто? – переспрашивает часовой. И она мгновенно возвращается в реальность, стыдясь собственной случайной оговорки.
Исправляется:
– Сорок первый.
Часовой присвистывает:
– Он сильный? Правда? А я думал, просто пиздабол. Максимально мутный тип.
И вроде бы соглашаться мелочно, но так ей нравится то, что он говорит.
– Ты же вытащила девочку, а не он.
Она напрягается, вновь пытаясь угадать: рассказал или нет? Но пусть хотя бы знает, что она раскаивается.
– Это, наоборот, показатель слабости. Я пошла на поводу у эмоций.
– Какая разница? Ты же вытащила. У тебя хватило сил.
– В Яви мы измеряем силу иначе.
– Да как иначе? Он мужик, бросил девчонку. Тем более, ты говоришь, он самый сильный, че тогда не вытащил?
Он, правда, так считает или просто пытается ее поймать?
– В Яви иные законы, – повторяет она.
Но часовой лишь хмыкает:
– Закон везде один. Правда везде одна. И трусость везде одинакова. И смелость.
– Чтобы обрубить леску, нужна большая смелость, чем чтобы спасти.
– Серьезно? Думаешь, сорок первый смелостью руководствовался?
– Он руководствовался инструкцией.
– И что? В этом смелость? В жизни по инструкции?
Он смотрит на нее, она на него.
– Ты сам живешь по инструкции.
– Я – нет. Ты вроде должна была понять уже. И я тебя не сдал. Если ты об этом. А ты об этом, да?
Она краснеет невольно. Надеется, что незаметно, она и так вся красная после тренировки. Но ее пронимает. И, конечно, он может блефовать. Но если это блеф, то очень изящный. И звучит правдоподобно. Или просто она настолько хочет верить, что ведется.
– И про тебя я тоже уже понял, кстати.
Он расплывается в хитрой улыбке, а ей совершенно непонятно, что он там понял. Что она живет по инструкции? Или наоборот – раз пятнадцатую спасла? Хотя кого она обманывает. Она – ходячая инструкция. Но он вроде говорит, что нет. Ведь переступила, и он увидел, видит в ней это. И на это она тоже ведется. Рационально понимает, что не стоит. Но эмоционально он ее поймал. И взгляд ловит, не отпуская:
– У тебя был тот, кого ты не спасла?
– В Яви? Нет. Но были те, кого я теряла. Просто теряла. Без Яви, без всякой драмы и смертей. Они уходили. Навсегда. А я знала, что навсегда, и отпускала. Хотела кричать, цепляться руками, удержать, но стояла и молчала. Почему-то готова была отпустить лишь бы не признавать, насколько отпускать не хочу.
И зачем она ему это говорит? Он же часовой. И вот поймал. Вытащил личное.
– Вас хорошо учат. Браво.
Он открывает рот, но будто не находит слов. Сжимает зубы раздраженный.
Она закидывает на плечо сумку, чтобы уйти, но он загораживает проход. Встает перед ней, и ее всю пронзает ощущение дребезжащей тревоги, как в Яви, будто что-то надвигается. Физически он ничего ей не сделает, не этого она боится, но вот этот эмоциональный крючок, вонзившийся куда-то глубоко, нужно выдернуть.
И она выдергивает. Как учили. Собирает сознание в одну точку, и больше нет ни душного зала, ни чувств, ни воспоминаний, ни этих вопросов под кожу. Нет ни его, ни ее. Одна лишь дверь, через которую необходимо выйти.
И тень отходит, давая дорогу.
Делюсь процессом, мыслями и анонсами —
можно комментировать посты!
Только с VPN