Красная леска щекочет пальцы и скрипит сматываемая в катушку. Они рисуют карты, но ходят все равно по леске, не веря собственным чертежам. Сколько он себя помнит, всегда хотелось леску отпустить и посмотреть, что будет. Исчезнет ли она сразу или удастся наклониться и поднять? А если удастся, будет ли это та же самая леска? Приведет ли к дому или заставит плутать от дубля к дублю? Сможет ли он вернуться? И захочет ли возвращаться, если решится отпустить?
Он разжимает пальцы, пробуя воображаемое на вкус, но отпустить не решается. Иррациональное желание зудит и, возможно, однажды окажется сильнее разума – тогда леска исчезнет сама. Но пока он собирает мысли в плотный клубок, направляя безальтернативной траекторией красной нити – обратно на базу.
Способ вернуться у каждого свой. Это должно быть нечто простое и механическое: запускаешь в голове как гипнотический маятник и впадаешь в транс. Не думать, сосредоточиться на монотонных колебаниях и дойти до точки отсчета.
Кто-то действительно запускает «маятник» или «калейдоскоп». Ему до сих пор иногда снятся вращающиеся цветные плоскости, которые он по инерции начинает крутить и переставлять – осознается во сне, теряется в выдуманной Яви и просыпается от кошмара.
В Авангарде их натаскивали на «маятники» и «калейдоскопы», но в реальности мало кто ими пользуется. Разве что новички. Но и те быстро переходят к самому простому и очевидному способу, о котором не говорят официально, но иногда подсказывают учителя – арифметика. Идешь по леске и считаешь, умножаешь, возводишь в степени – кому как нравится. Но лично он цифрам предпочитает слова. Хотя они опаснее всего: наименьшая степень абстрактности. Слово рождает образ, и образ возникает перед тобой. Но когда в тысячный раз повторяешь одно и то же, эти образы перестают пугать. Ты знаешь, что по пути домой услышишь звук упавшего меча и даже не обернёшься. Пролетит уносимый порывами ветра узорный шарф. Снега окропятся кровью, белая дымка станет багровым туманом.
И все исчезнет, стоит только бункеру закрыться за спиной.
Через динамик приветствует часовой, узнавая «как погодка?» Тупой прикол и в чем-то даже опасный, но он может позволить себе подыграть:
– Солнечно. Без изменений.
– Принял, – хрипит динамик. – Тебя нулевая просила зайти, как вернешься.
Он идет. Сразу, не переодеваясь. Рассчитывая, что так отделается быстрее.
Главнокомандующая встречает его кивком, указывая на кресло. Сама стоит, облокотившись об угол стола, ноги-руки крестом. Пепел стряхивает в грязный стакан из-под чая, так и не найдя замену разбитой пепельнице. Ему сигарету не предлагает, но он без стеснения потрошит пачку сам.
Они курят в тишине, и он уже жалеет о том, что не зашел перекусить или хотя бы не остановился выпить кофе из автомата. Голод выжигает желудок, наваливается адская усталость – обычное состояние после Яви. Нулевая знает, но зачем-то держит его здесь, в садистичном молчании изучая черно-белый триптих на противоположной стене – от круга к кресту и обратно по кругу. Действительно водит глазами туда-сюда, будто читает в осточертевших фигурах свои тайные знаки.
– Пятнадцатая снова видела девочку в красной шапке.
Он усмехается. Истории с «красной шапочкой» уже несколько месяцев, и даже странно, что нулевая вызвала его только сейчас. Не похоже на нее – сомневаться и тянуть с решением.
– Готов расписаться на рапорте об откомандировании.
Но вызван он не за этим. Еще более странно. Нулевая задумчиво постукивает пальцами по столу и задает вопрос, ответ на который очевиден. Но ее явно интересует не очевидный ответ.
– Думаешь, пятнадцатая теряет контроль?
– А у тебя другая версия?
– Нет. Но, возможно, у тебя другая?
Да, он же известен альтернативностью мышления. Вот только его особое мнение всегда костью в горле вставало у таких, как она. А тут вдруг понадобилось. Одно интересно: нулевая действительно хочет докопаться до истины или просто ищет повод откомандировать и его одним траншем с пятнадцатой?
Но повода он не даст.
– Если это не потеря контроля, то что? Ребенок в Яви? Такого быть не может. Не выжил бы. Да и откуда ему там взяться изначально? Тем более, сценарий каждый раз один: девочка появляется и исчезает. Не пытается установить контакт, не просит о помощи. Это образ. И раз он повторяется, пятнадцатая теряет контроль. Явь ее поглощает.
– Но Явь людей не создает, – возражает нулевая.
Так их учили в Авангарде, но по факту:
– Откуда нам знать, что там Явь создает, а что нет? Не может создать человека, личность – тут соглашусь. Но продублировать образ ей вполне под силу. Показать пустую оболочку.
– Я спрашивала остальных: никто и никогда не встречался в Яви с образами людей. Ты встречался?
– Нет.
– А пытался сам когда-нибудь создать?
– Нет.
Нулевая смотрит снисходительно, принимая его отрицание за трусость.
– То есть у тебя с твоими способностями не получилось, а у вчерашней выпускницы раз от раза выходит?
– Непроизвольно. Через потерю контроля.
– У пятнадцатой другой индикатор.
– Индикаторы могут меняться.
– Но в человека не превращаются, – гнет нулевая.
Пусть так. Он пожимает плечами:
– Тогда у меня нет версий.
Она усмехается и гасит сигарету.
– Подпалили тебе крылья, да, Мотылек?
Будь они снаружи, его бы шатнуло. Так странно услышать вместо номера свое имя, давно забытое и как будто уже чужое, но прилипшее навсегда – хорошо это или плохо, хочет он или нет, не избавишься.
Он даже толком не помнит, почему назвался именно так. Наверное, хотел думать, что летит вслед за неким призрачным пламенем сквозь сумрак иллюзий. Но как назвался, так и полетел: пламя оказалось обычной лампочкой, а он долбился и долбился о стенки, пока не выгорел весь. И спустя годы с горькой усмешкой хочется шутить, что назвался он Мотыльком исключительно потому, что его вечно мотало, раздергивало по жизни туда-сюда, а не из каких-то стремлений к идеалам.
Нулевая ловит его за прошлое, пригвождая этим именем, как булавкой. Но прошлое осталось в прошлом, он давно спустился с небес на землю. Спустили.
– К чему вообще этот разговор? Что ты хочешь из меня вытащить?
– Правду.
– Я так же, как и ты, сижу в бункере и ничего не знаю о правде.
– Мне интересна твоя версия правды.
– Пятнадцатая теряет контроль. Какие еще могут быть версии?
Нулевая отворачивается и цокает языком. Толкает пальцем маленький золотой шарик, ее талисман или вроде того, постоянно на этом столе, и постоянно она его катает туда-сюда. И тут же пригвождает ладонью, словно прихлопнула насекомое.
– Не ты ли утверждал когда-то, что в Яви можно научиться жить и за этим будущее? Мы зря строим стены, зря сопротивляемся ей. Там можно существовать – без лески, без упрощений, не озираясь, не боясь потери контроля, осознанно отпуская этот контроль. Двигаться потоком свободных образов, маневрируя меж эмоциональных пиков, обходя мели и пустоты. Внутренняя гармония – вот ключ, а отказ от чувств – путь в никуда. Явь – не враг, а отражение нашего «я», и пора перестать быть врагами самим себе. Кто не побоится увидеть свою сердцевину, тот найдет себя в Яви. Не нужно себя ломать, нужно себя принять. Явь – это рай на земле, но как рай христианский она требует колоссальной внутренней работы, но не отказа от чувств, а их принятия, любви и смирения. И только пред тем, кто преисполнен, она распахнет свои врата. Твои слова?
Его. Двадцатилетней давности. И слушать спустя года, особенно в ее исполнении, максимально тошнотворно. С одной стороны, неловко за свой юношеский пафос и восторженную наивность, с другой – нулевая ведь сейчас глумится над его некогда самым сокровенным, а он сидит, проглотив язык, только сигарету кусает. Настолько его перемололи.
И раз он молчит, она продолжает:
– Послушай, сорок первый, я тебе не враг. Я не пытаюсь тебя поймать, я пытаюсь разобраться. Тридцать шестой сгинул месяц назад, теперь пятнадцатая говорит про эту странную девочку в красной шапке.
Он усмехается:
– С чего ты взяла, что это связано? Мало ли сгинувших. И что-то, кроме пятнадцатой, никто никаких девочек не видел.
– А ты бы сказал, если увидел? Я бы нет. Мы научены молчать. Но ты-то когда-то говорил. Так скажи честно, что думаешь? Действительно считаешь, что это пятнадцатая так причудливо теряет контроль? Или нет? Образ это или кому-то все-таки удалось подобрать ключ к вратам в рай? Скажи честно. Как Мотылек.
Нулевая замолкает, давая время подумать. А он не хочет, сопротивляется зарождающимся мыслям – благо обучен. Смотрит не внутрь себя, а на нее вовне, следит, как медленно-медленно, будто подпаленное огоньком сигареты, плавится воском ее лицо, сползает вниз брылями и отечными скулами. Он заглядывает в каждую морщину, каждый залом, удивляясь, как странно она постарела. Фигура молодой женщины, а лицо старухи. Интересно, Явь тому виной?
Наклоняет голову, и в гранях стакана, наполненного пеплом, видит внезапно, как постарел и сам.
– Так что?
– Пятнадцатая теряет контроль, – повторяет он. Не хочет думать иначе. Хватит.
Золотой шарик врезается в стакан.
– Тогда ее нужно откомандировать. Подпишешь? И совесть твоя будет чиста?
Никогда он не понимал эту тему про совесть. Будто откомандирование – нечто ужасное. Так-то он жизнь девчонке спасает. Лучше в Яви, что ли, сгинуть? Для таких, как нулевая, очевидно, лучше. Где у нормальных людей черное, у нее белое на белом.
– Готов расписаться и отправиться на боковую. С чистейшей совестью.
Но нет никакого рапорта. А если и будет, нулевая сама не подпишет. И, конечно, он давно уже понял, к чему она клонит и все не решается озвучить. А трусом почему-то считает его.
– Ладно, сорок первый. Не хочешь разговаривать – не надо. В четверг в два часа будь готов к связке. Пойдем втроем: я, ты, пятнадцатая.
Разговоры по душам закончились. Нулевая пересаживается за стол, принимая образ госпожи главнокомандующей. Если он откажется от связки, она пригрозит откомандированием. Но пусть тогда уже оглашает свою версию:
– Я все никак не могу понять: ты всерьез веришь, что это ребенок? Не образ, а настоящая девочка, которая бродит по Яви и преследует при этом конкретного ходока?
– Может, и образ, – медленно произносит нулевая. – Но не пятнадцатая его создает.
Они смотрят друг на друга. Все предельно ясно, но хочется, чтобы сказала она:
– И кто же тогда?
– Попрыгунчик.
Он не может сдержать смешка. Да, нулевая подводила, но от абсурдности происходящего дико забавно.
Тема попрыгунчиков для Авангарда – моветон, предмет насмешек. Идиоты-сектанты, без малейшей подготовки лезущие на стену, чтобы прыгнуть в Явь, ибо «тот, кто верует, спасен будет». Они не выживают, не могут выжить, подобной мысли допускать нельзя, ведь только выпускникам Авангарда покоряется Явь, больше никому – иначе зачем все эти правила и запреты, верно?
Поэтому о попрыгунчиках не говорят, «это же бред». И бред опасный. Угрожающий всей системе, построенной на ограничениях и контроле.
Но вот нулевая говорит. Смотрит на триптих, перебирая пальцами по столешнице, будто простукивает наиболее безопасный путь донести мысль, и говорит:
– Если предположить, просто предположить, что кому-то из них все-таки удалось совершить свой прыжок веры?
– Не верится, что слышу подобное от главнокомандующей миссии.
– А мне не верится, что ты сам побоялся сказать.
Он пожимает плечами совершенно искренне:
– Я в попрыгунчиков не верю. И никогда, кстати, не верил. Это красивая легенда, я тебя понимаю. Верить очень хочется, особенно нам, что вот можно прыгнуть в Явь, не ломая себя, без крови и гвоздей, без отказа от чувств и привязанностей, от личного – и она примет тебя, не сожрет, не перемелет, не обстругает, как мясорубка. Хочется верить в каких-то избранных, у которых получилось, и они научат остальных. Но избранных нет, избранные только мы, прокладывающие дорогу в Явь по гвоздям и осколкам собственных жизней, где все приносится в жертву единственной цели, и та – иллюзия. Но я верил, что можно научиться превращать страдание в красоту. А мы все, выходит, страдаем ради квадратов и крестов. В этом я вижу трагедию.
Но нулевой на его трагедию плевать. И хотя она слушает, не перебивая – вряд ли что-то слышит. Сквозь клубы сигаретного дыма он видит ее насмешливый прищур, такая чеширская улыбочка в воздухе, отдельно от застывших немигающих зрачков.
– А как же главное правило Яви: возможно все, если пожелать?
Вот только по ее тону совершенно не ясно: глумится она сейчас, говорит за себя или передразнивает его прошлого. Потому что это его девиз, не прошедший проверку реальностью.
Впрочем, не важно. И не важно, попрыгунчик это или пятнадцатая. Ничего не важно уже.
– Я, знаешь, чего желаю? Покоя. Забыться и заснуть. Вот только не сном могилы. Поэтому в твоей самоубийственной связке не пойду. Меня «красная шапочка» не интересует, у меня свои есть – две дочки, которых я хочу вырастить. Тебе это незнакомо, но, поверь, важнее всех попрыгунчиков на свете. Нажелался уже. Хватит.
Нулевая усмехается, вальяжно откидываясь на спинку кресла:
– А что ж ты тогда тут делаешь? Чего не с дочками-то?
– Деньги зарабатываю.
– А то ты не заработал. В конце концов, есть и другие профессии. А ты все летаешь, Мотылек.
На этот раз он не остается в долгу:
– Знаешь, как бы я назвал тебя?
– Не надо. Я в эти игры не играю.
Вот и ее брешь. Ахиллесова пята. Наконец-то эмоция.
И он не собирается останавливаться:
– Паучихой какой-нибудь. Черной вдовой, арахной… А, может, крестовиком? – он закидывает голову, смеясь, и смотрит на чертов триптих, вверх ногами, впрочем, изображение креста от этого не меняется. – Только вместо паутины красная леска. И мы, как мухи, на этих нитях. Висим, качаемся, трепыхаемся чего-то…
– Вот только вы не мухи, вы тоже пауки. Или я – такая же муха, как посмотреть. Но при любом раскладе мы все по одну сторону пищевой цепочки. А по другую – Явь.
– Нет, – качает он головой. – При любом раскладе я – Мотылек.
Хохочет, на мгновение пробуждаясь, вспоминая, каким был и как смеялся над такими, как она.
– Мир один, но в этом мире вечно двое: –
Он, недвижный, он, нежаждущий – и я…
Декламирует, тушит сигарету, корчит странное лицо и уходит, хотя разговор не окончен.
Клоун.
Она могла бы его одернуть, но пусть идет. Башка от него болит. Формально согласия на связку не дал, но пойдет, куда денется. Иначе отправится наружу, и кто его возьмет? А он, что бы из себя ни строил, не может без Яви. Существует только в Яви.
Мотылек.
Вслух его называют по номеру, но она помнит его именно Мотыльком. Такое странное имя, странный выбор для мужчины так назваться. Впрочем, в юности ему шло. Было в нем тогда что-то действительно мотыльковое: звонкий, длинный, худой, растрепанный, вечно с какими-то идеями, в каких-то романах, скандалах, на грани отчисления, куда-то скакал, где-то кружил, в вихре и хаосе. Его всегда было видно, всегда слышно, всегда много.
Они не были знакомы, но она его знала. Его знали все, он был звездой. Не тем, кого вешают на доску почета, но тем, кем хочется быть. Зависть, смешанная с восхищением. Пока им всем вдалбливали: ограничивайте себя, не читайте книги, не смотрите фильмы, не залипайте, не увлекайтесь – Мотылек декламировал стихи и играл в рок-группе. А она боялась лишний раз в кино сходить или включить радио, вдруг там заиграет песня, она поймет слова и представит так ярко, что развидеть не сможет. И образ настигнет в Яви. Чем ярче эмоция, тем вероятнее, что настигнет.
Поэтому эмоций быть не должно. Все, что западает тебе в душу, вылезет из нее вновь. Любое эмоциональное потрясение, плохое или хорошее, любая залипшая песня, захватившая внимание книга, не дай бог, влюбленность – и все: показатели снижаются, теряется концентрация, начинаешь проваливаться и западать. Она знает, проверяла, обходных путей нет. И чтобы оставаться в обойме, пришлось отказаться от всего.
А Мотыльку не пришлось, не приходилось. Он балансировал в двух мирах и брал от того мира все. А после сдавал все тесты. Играючи. И в Яви будто играл.
Она завидовала ему тогда, а сейчас чувства смешанные. И неудачником вроде не назовешь, дослужился же до командира. Но до командиров все доходят. А он при своих способностях вдруг стал как все. И никак не может с этим смириться. Ходит с этой зияющей пустотой, заливает алкоголем, но ходит ведь. Явь его не сожрала, хотя должна была. По всем правилам должна.
Нет в мире в справедливости, но жить как-то нужно. И злиться на Мотылька, как и на мироздание, можно сколько угодно, константа одна: ее путь – это упорство и дисциплина, никак иначе. Гвозди, медитации, спорт, барокамера, диета, осознанность, контроль эмоций и впечатлений, йога, от которой тошнит – ее ежедневная рутина. А единственная слабость – сигареты: никотин убивает легкие, но не влияет на ясность сознания. А сознание должно оставаться ясным, хочешь не хочешь, каждый день. Потому что если остановишься, поленишься, пожалеешь себя хоть раз – уже не вернешься. Либо из Яви, либо в Явь.
Она помнит об этом всегда. Она в этом живет. И сейчас, заглушая отвращение и усталость, берет доску с гвоздями и идет в зал.
Жизнь в закрытом пространстве заставляет использовать любую возможность сменить обстановку, даже для простой медитации. Время позднее, часовые оккупируют нижний зал со снарядами и тренажерами, а верхний маленький, условно прозванный боксерским из-за одиноко висящей груши, занимал иногда только тридцать шестой. Больше не займет.
Она зажигает свет, шагает по синим матам в центр и размыкает гвозди на две половины. Кладет, становится босыми ногами и закрывает глаза. Когда-то это было больно, но теперь вообще не про боль. А про спокойствие и осязаемость. Теперь ей даже нравится. Иногда. По крайней мере, эффект есть. Действительно гасит нервозность и тревогу, все мысли и чувства выходят вместе с физической болью по нервам в гвозди, а после в землю, как разряд. Медленный разряд. Внутренние узлы распускаются, тело становится мягким и легким. Спасительная пустота.
Где-то на краю сознания она фиксирует стук в дверь, но не реагирует. Полезная практика, имитация случайного дестабилизатора. Их так и тренировали когда-то: раздражителями извне, которые необходимо игнорировать, как произвольные образы в Яви, не сбиваться. Что она и делает. Пришедший увидит ее и уйдет.
Но не уходит. Она слышит шарканье, «добрый вечер, прошу прощения», произнесенное не известным ей голосом. По-прежнему не реагирует, но реальность просачивается в мысли раздражением, потому что тот все еще здесь, чего-то ждет.
Она хмурится и сходит с гвоздей. Оборачивается, и да, она не знает этого человека. А значит, он часовой, их не запоминаешь, слишком часто меняются.
– Видел, что вы зашли в зал, поэтому решил зайти тоже.
Интересная логика. По ее глубокому убеждению, если она зашла в зал, то он должен был исчезнуть.
Вместо этого он представляется. Даже имя называет, которое не фиксируется в голове. Она в принципе плохо запоминает имена, а сейчас и смысла нет, потому что он уйдет, она выпроводит.
Но тот снова подает голос:
– Все еще хотите заниматься? У меня с собой перчатки, лапы…
Он трясет спортивной сумкой, а она вдруг вспоминает, понимает, кто это. Боксер из нового заезда. Плохая память у нее не только на имена, но и на лица. Впрочем, его лицо и не запомнишь, слишком блеклый. Да и видела она его мельком, издалека, на спортплощадке, когда тот тренировал своих. Ее одолела ностальгия, плохое чувство, но она поддалась: поручила найти боксера и спросить, сможет ли тот тренировать и ее. Сможет. Перезвонил практически сразу, но она уже передумала. Ностальгия прошла, вернулась привычная ясность сознания: привязанностей быть не должно, а бокс для нее привязка. Опасно соприкасаться. Но манко.
Импульс был неизбежен, она подавила, но вот тот явился сам, на двух ногах, и трясет перчатками перед ее носом.
И соблазн слишком велик.
Хотя чертова связка с Мотыльком…
Но не завтра же.
И срок устанавливает она, можно перенести.
Но бокс… И что – ну бокс?
Кстати, полезен для концентрации.
Это ведь было давно.
Уже не болит.
Да к черту!
Она имеет право, в конце концов.
Дать себе послабление. И следовать своему:
– Хочу. Спасибо, что согласился.
– Все ро́вно, – почему-то хмурится тот вместо улыбки. И такое странное выражение «ро́вно». Впрочем, часовые – специфические ребята. Они все тут, конечно, специфические, каждые по-своему. Наверное, она не менее странная для него, чем он для нее. Но какое им дело друг до друга? Его задача тренировать, ее – тренироваться. Взаимопонимание особо не требуется.
Но тот зачем-то инициирует ненужный диалог. Спрашивает, раскладываясь и бодро переходя на «ты»:
– Раньше занималась?
– Да.
– Кто тренировал?
– Тренер.
Хмыкает и смотрит с усмешкой:
– Ты не особо общительная, да?
– Это проблема?
– Это – нет. Проблема в другом.
– В чем же? – интересуется она вообще без интереса.
Ответ превосходит все ожидания:
– Ну ты красивая. Так что, если что, не обессудь.
Не очень ей понятно, что бы это значило и зачем в принципе сказано. Красивой для этого парня она априори быть не может, между ними лет десять разницы в возрасте и столько же сантиметров в росте – все в ее пользу. Чего он добивается, в целом она догадывается, но такими топорными подкатами звездочки на погоны не заработаешь. Остается надеяться, что тренирует он лучше, чем устанавливает контакт.
А тренирует он отлично. Она по-хорошему поражена, не ожидала. Думала, просто помашет с ней перчатками, но он именно тренирует, чувствуется система. Раньше с ней так не занимались, этот явно профессионал. Она спрашивает, и да, мастер спорта. Впрочем, часовые все в той или иной степени спортсмены, сдают нормативы, им положено. Формально они здесь за тем, чтобы поддерживать порядок, такая внутренняя служба безопасности. Говорят, их тоже учат Яви на всякий случай, но вряд ли то обучение, которое они проходят, поможет, окажись они там. Но и присланы они для другого: следить, докладывать, чем занимается Авангард. И этот парень считает, что вытащил счастливый билет, получив доступ к ней. Поэтому и подкатывает, думая, что так она станет разговорчивее. Ничего. Скоро поймет, что интересует исключительно бокс.
Она многое забыла, даже бинты пришлось учиться фиксировать заново. Но технику удара тело почему-то помнит, даже удивительно. Она бьет двойку прямых, и нет того неловкого рассинхрона вначале, когда вылетает только рука, а о ноге забываешь напрочь и подворачиваешь постфактум, просто зная, что надо. В прошлом она долго с этим мучилась, а сейчас мышечная память срабатывает мгновенно. Она чувствует тот самый правильный импульс: толчок правой, вверх по бедру в плечо, выброс, удар. И понимая, что получилось, улыбается непроизвольно, испытывая тот самый детский восторг. Как это было тогда.
– Неплохо, – резюмирует ее новый тренер.
Таймер сигнализирует о конце раунда, она опускает перчатки отдышаться. А он снова вовлекает в диалог:
– Зачем тебе вообще бокс? Ты же девушка.
Именно девушкой ее давно не называли, но в остальном – всю жизнь она это слышит. Зачем тебе / подставь нужное / – ты же женщина. Зачем тебе бокс, зачем тебе Явь, зачем повышение, зачем, зачем, зачем?
– Хочу быть сильной и уметь за себя постоять.
– Зачем?
– Бывают разные ситуации.
– Например?
И что он прицепился? Но действительно – зачем? Ведь большую часть жизни она в Яви, где сила совершенно в другом. Бокс же, наоборот, для нее уязвимое место. Слабость, как и сигареты, только вот влияющая на ясность мышления. И зачем тогда действительно?
Она не хочет копаться в себе. Тем более, это не его дело изначально. И отвечает шаблоном:
– Вдруг на улице пристанут.
При этом, «на улице» она была года полтора назад. Да и кому к ней приставать? Скоро самой за приставания доплачивать придется.
– Так ты просто позови меня и все. Я решу проблему.
Настолько глупо, что даже не смешно. Максимально странный заход от человека, которого она знает полчаса и даже имени не помнит. Пройдет четыре месяца, сменится группа часовых, и они не встретятся больше никогда.
Раунд давно прозвенел, и она встает в стойку, напоминая, зачем они здесь. Часовой подставляет лапы, тренировка продолжается.
Но стоит сделать передышку, и снова разговоры:
– Тебе в любом случае мужика не победить. Ты, может, фильмов всяких насмотрелась, но все это хрень.
– Я не смотрю фильмы, – сухо напоминает она.
– А, точно, – он смеется, понимая свою ошибку. – Но вы же все равно нарушаете, это невозможно быть постоянно выключенным.
Всерьез рассчитывает на исповедь? Она бьет, думая, что он подставит лапу, но то ли задумался, то ли что – не успевает. Схлопотал бы по лицу, но уворачивается на отработанных рефлексах. Ухмыляется:
– А ты опасная.
– Прости.
Она, правда, не хотела и испугалась. А он лишь пожимает плечами, выдавая коронное:
– Все ро́вно.
И прямо-таки проникновенно:
– Я не пытаюсь тебя поймать. Я просто хочу тебя узнать.
– Еще бы, – усмехается она. Часовым все нужно знать. И даже забавно, что он выглядит таким обиженным ее реакцией.
Прощаясь, она благодарит за тренировку и предлагает оплачивать его услуги. В ответ снова «ро́вно». Ну как знает. Может, действительно рассчитывает заработать себе на звездочки. Пусть пробует, ей скрывать нечего, а тренирует он хорошо.
Но стоит ли продолжать? Как главнокомандующая она, конечно, может послать все к чертям и в принципе не выходить в Явь. Многие так и делают. Но эта история с пятнадцатой и «красной шапочкой» – хочется разобраться. А бокс дестабилизирует: она уже чувствует прилив ненужных эмоций, которые не так просто взять под контроль. Точнее, взять-то просто, но не хочется. С годами становится сложнее подчиняться этому «надо» и все чаще встает вопрос «зачем?».
И вот она шагает по пустым коридорам, похлопывая по бедру ненавистной доской, и позволяет себе улыбаться. Хорошо, что время позднее и никто не видит. Она и сама не готова, боится видеть себя такой. Взбудораженной и счастливой.
И, как назло, натыкается на Мотылька. Впрочем, и тот не рад встрече. Взлохмаченный, в шортах и сланцах, шагает в техгруппу. Известно зачем.
– Ты помнишь про связку?
– Помню, – бросает он, не останавливаясь.
Убермедхен чешет с доской, готовится к выходу в Явь. Пусть готовится, раз ей так надо. А он вообще еще не решил. Может, и не пойдет.
Хотя кого он обманывает? Бредет по коридорам, чувствуя себя тем самым китом, который не может порвать сеть из лесок, правил и инструкций, но мечется, и пусть никто не слышит, идет туда, где может хотя бы говорить. Куда остальные офицеры спускаться брезгуют или боятся – вечно боятся столкнуться с реальностью, замараться о нее. А он жаждет глотка этой реальности. И, как земноводное, ползет от хладнокровных, с которыми научился сосуществовать, но так и не стал своим, к теплокровным – таким же ему чужим, но зато хотя бы теплым.
В техгруппе жарко, как в парилке. Клубится дым от кальяна и сигарет, в ноздри ударяет запах виски и плова из консервов. Орет музыка, все орет, бьет по заснувшим органам чувств, пробуждая какофонией запахов, звуков и лиц. Тут всегда громко, тесно, душно, многолюдно. Хорошо.
Его сгребает в охапку Буровой, Устряк пододвигает плов и алкоголь – «что будешь, друг?» – гудят колонки, и все гудит, кто-то рубится в «фифу», кто-то играет в бильярд, он сам то здесь, то там – этот вихрь кружит голову, приятно дурманит. Разноцветный шум дает забыться с правом на существование в этой проспиртованной и громогласной доморощенной Яви. Где не сгинешь. Или сгинешь, но приятно. А потом обязательно проснешься.
Формально алкоголь под запретом – воздействует на ясность мышления. Но техникам на ясность мышления плевать, а ему плевать на запреты. Да и что по факту значит запрет? Чья-то подпись на бумаге. Человеку никто ничего запретить не может – вот она роскошь и трагедия свободы воли. Да, есть инструкция, согласно которой тебя могут отстранить. И если захотят, про нее вспомнят. А захотят – забудут.
Если ты нужен – забудут. А он нужен – за это его ненавидят, но будут терпеть. Он – кость в горле у Авангарда: не соблюдает ни одну из инструкций, а с Явью справляется лучше их всех. По всем методичкам, он должен был сгинуть давно, но сгинули те, кто их писал, а он есть. Ecce homo! Сыплет стихами и песнями, которых они не знают и знать боятся, высмеивает и пересмеивает, не боится говорить, не боится кричать, пусть никто и не слышит – пусть затыкают уши! И сейчас орет что-то, отбирает у Скобаря гитару и, не чувствуя боли в отвыкших от струн пальцах, играет музыку, музыку играет, орет стихи, которые копятся в голове и никогда не забываются, в голове копятся по кругу, за квадратом, через крест – не забыто!
Не забыть и не уследить – вспышками то там, то здесь он уже без гитары, на плече у Бурового, одухотворенно вещает в волосатое ухо про нулевую и попрыгунчиков – формально нельзя, но Буровой, проспавшись, все равно не вспомнит. Да и не понимает ни черта. А его почему-то так и тянет исповедаться перед уже невменяемым, но зато очень благодарным слушателем. Пусть это и лживая исповедь в поисках не правды, а сочувствия, желанного, но не заслуженного. Перед Буровым, который в Яви ни разу не был и не будет никогда, разве что по несчастливой случайности, хочется прикинуться этаким героем-великомучеником, которого поджирает система. Хотя жрет она его, еще как жрет, и говорит он совершеннейшую правду про то, как нулевая вынуждает идти в связке с теряющей контроль – потому что кто кроме него? он же здесь лучше всех, нулевой это известно, и вот она выкручивает руки – и в чем он врет? Ни в чем. Разве что в том, что сам хочет пойти. И если бы нулевая не вызвала, он бы вызвался сам, он бы упрашивал, он бы пошел. И почему попрыгунчик пришел не за ним? «Красная шапочка» должна была прийти за ним, она…
Работяга Буровой, раскрасневшийся от водки и несправедливости этого мира, призывает бросить все на те самые три и теми же тремя в различных вариациях задается вопросами, смысл которых сводится к «зачем тебе все это надо?» Зачем? Зачем…
Уже второй раз за вечер этот вопрос.
Ответ для Бурового тот же, что и для нулевой. Обкатанный бесчисленное множество раз на тех, кто не понимает – на всех. И озвучивая его пьяными междометиями, он на мгновение представляет себя нормальным, и это какое-то особое наслаждение – побыть нормальным, притвориться, что ты как все. У него ведь там, в реальности, семья, жена, дочки, планы, строительство дома – поэтому в Яви он ради денег, все для них, все для семьи. Большие деньги, которые ты получаешь за призрачный риск собственной жизнью, а лично он и не чувствует риска, зато чувствует деньги – деньги, деньги, которые иначе бы вовек не заработал. Он ведь пробовал, уходил, но вернулся все равно. Ради денег – говорит он всем. Но что сказать себе?
– Скучаешь по дому?
Да, здесь он скучает по дому. Но проблема в том, что дома он тоже скучает. Здесь его тошнит от Яви, от глупых правил, одних и тех же лиц годами, отсутствия выхода и связи с внешним миром. Но и дома его тошнило.
И, видимо, не в месте дело, а в тошноте.
Ищи ветер…
Ищи гром…
Как будто в бурях есть покой…
Где твой дом?
Что кинул ты в краю родном?
Он закрывает глаза и думает о дочках. Ничего конкретного, какая-то нарезка даже не моментов, а ощущений – их смеха, лиц, топота ног, как он ловит одну, поднимает на руки, кружит, вторая цепляется за штанину и кричит ему «папа, папа!». Он шепчет губами их имена и пугается, вспоминая: здесь нет имен. Все имена остаются за стеной. И почему-то бессознательно страшно их вспоминать – спасибо Авангарду.
Хотя у него ведь есть имя. Даже здесь. Имя, которое как будто даже больше его, чем собственное, данное при рождении.
Мотылек.
Такое глупое имя – и зачем он его выбрал? Надо было назваться как-то иначе. Более брутально. Но уже ничего не изменишь. Как назвался, так и полетел. И сгорел. Но если не гореть, то какой вообще смысл?
– Зови меня Исмаил, – пьяно уговаривает он Бурового. Потому что нулевая гонится за этим попрыгунчиком и будет гнаться, хоть сорок лет, хоть на край Атлантики – за этим белым китом, и что он ей сделал? Это ведь не просто так, не просто так… Что-то откусил ей этот попрыгунчик или Авангард? Против кого этот крестовый поход на склоне лет? С какой стати она уверовала? Там что-то есть, что-то зудит в ней, как фантомная боль откушенной плоти.
Против кого?
А может, против него? Может он – ее белый кит, не дающий покоя своим непотопляемым существованием? Они ведь все его ненавидят, все ненавидят…
Все они против него. Они все против. Они все.
Как тяжело ходить…
И притворяться…
И повествовать – не жившим…
– Там человек сгорел, – невнятно бормочет он.
Буровой порывается проводить до квартиры, но он останавливает толстяка жестом, идет сам – по палубам этого тонущего, но не потопляемого «Пекода». Отталкивается руками от стен и неисповедимыми путями сознания почти доходит до своей квартиры, но в последний момент поворачивает прочь, к Лизе.
Вваливается без стука, с грохотом опускается на хлипкий пластиковый стул, раскидывает ноги и занимает практически все пространство крохотного медкабинета.
Лиза, читавшая что-то в мягкой обложке, вздрагивает сначала – больше от неожиданности и грохота, чем испуганная приземлившимся пьяным телом. Она в целом не из пугливых, раз здесь. Кривит тонкие губки и строго смотрит из-под очков, строя из себя кудахтающую мамку, что смотрится странно на молодой девчонке. Издержки профессии, вероятно.
– Мне кажется, я умираю, Лиза, – хрипит он, расплываясь в улыбке. А обычная Лиза кажется уже Моной Лизой, не меньше. Если бы она еще не строила из себя такую скучную и правильную:
– И что у тебя болит?
– Душа.
Лиза фыркает, а он силится вспомнить ее номер – интересно, кто-нибудь вообще помнит, и она сама помнит ли? Все зовут ее Лизой. Да, точно, она помнит свой номер и злится, говорит, чтобы ее по номеру называли. На него тоже пытается хмуриться, но никогда не злится всерьез.
– Я тебе нравлюсь?
– С чего ты взял?
– Потому что не такой, как они все.
Лиза качает головой, но не отрицает.
Он не помнит, о чем они говорят, хотя сидит у нее долго. Она пересказывает ему содержание своей глупой книжки, а он любуется ее голубыми глазами и забавными повадками курочки-наседки. Тут все сходят по ней с ума, по этой Лизе, в которой ничего примечательного, но надо же по кому-то сходить с ума. Хотя, пожалуй, кое-что в ней есть – глаза, глаза у нее волшебные, там и берег очарованный, и даль, но, возможно, это лишь магия закрытого пространства или его алкофантазмы. И даже интересно, в реальности, за стеной, где женщин много, она бы так же манила? Было ли бы ей столько внимания и почестей, как здесь, где она одна единственная живая?
И очи синие бездонные…
– Кто я? Скажи. Ну же! – требует он, вскакивая, перебивая на полуслове ее скучное кудахтанье.
– Ты дурак, – недовольно констатирует Лиза.
Он мотает головой, как лев с отстриженной гривой – нет, не то!
– Я пьяное чудовище.
– Самокритично.
– Я знаю! Истина в вине!
Она бросает ему в спину что-то о том, что от вина так не выносит – и тоже не понимает. А он идет по коридорам, пьяный и непонятый, разбитый на части в поисках – чего?
В третий раз тот же вопрос.
А в голове ветер. И белый шум.
Он успевает поваляться в депрессивном похмелье, протрезветь, перерыть квартиру в поисках запасной катушки и второй раз – в поисках ножниц. А в голове так и шумит. И шумит еще сильнее, когда в назначенный день он заходит в буфер, где его уже ждут – пятнадцатая с нулевой. Ловить попрыгунчика.
Впрочем, не так страшен попрыгунчик, как связка с ходоком, теряющим контроль. Его подобный опыт, к счастью, миновал, но сама мысль пугает. И не потому, что он боится провалиться следом – нет, он-то удержится, сил хватит. Но вот не ясно, хватит ли хладнокровия (в простонародье – ублюдочности) сбросить тонущий балласт в виде этой девчонки, пятнадцатой. Он смотрит на нее, юную, полную жизни, она вот даже стоять ровно не может, вертится, перекатывается с пяток на носки в радостном нетерпении, довольная, что не откомандировали и берут в связке – разительный контраст с застывшей в одной позе нулевой.
И вот эту ниточку жизни придется перерезать. Раз и все. Никто не будет осуждать, наоборот, по инструкции именно так и следует поступить, никак иначе. В инструкции все просто. Но как потом с этим жить, инструкция умалчивает.
Пока нулевая плетет между ними паутину из лесок, он замечает у пятнадцатой на катушке цветную наклейку – нечто немыслимое для того Авангарда, который он знал. Но мир меняется. Или нет? Потому что пятнадцатая старательно прячет мультяшный логотип от главнокомандующей – и смысл тогда был лепить?
Впрочем, нулевая куда больше сосредоточена на нем, обдает тяжелым взглядом, как он ее – перегаром. Молчит. А что ей остается? Связку отменять? Не хочет. Молчит. Проверяет лески на прочность, кивком спрашивает, все ли в норме, и, дождавшись утвердительного кивка, дает команду открывать ворота.
Белый шум в голове сливается с белым ничто перед глазами. Ничто, которое можно наполнить чем угодно. Или оно наполнится само – тем, что в тебе.
Первым шагом в Явь они крепят леску на металлические крючки. У каждая своя путеводная нить, которая поможет вернуться, если связка будет перерезана.
У нулевой катушка Авангарда, им всем такие выдавали на выпуск. Ей достался квадрат, пооблупившийся за эти годы. Не повезло, обычно все почему-то хотят крест. А вот ему повезло, он хотел круг, тот ему и выпал. Но свою выпускную катушку он давно потерял, сейчас у него типовая, со склада. Выражать собственную индивидуальность катушкой он не видит необходимости, просто расходный материал.
Но у подрастающего поколения иное мнение на этот счет: у пятнадцатой, помимо аниме-наклейки, еще и леска фиолетовая, он впервые такую видит. И нулевая тоже – прям смотрит. Жалеет, наверное, что не откомандировала.
Закрепив леску, пятнадцатая уходит на пару метров вперед – как условились. Они с нулевой идут поодаль, следом. Связанные леской не потеряют друг друга, но явь у каждого своя, и чужую не увидеть, пока не прикоснешься плотью к плоти, кожа к коже. Впрочем, что ему там смотреть? Квадраты да кресты. Хотя вряд ли даже кресты они себе позволяют, слишком много смыслов в этой фигуре, и триптих надо бы усовершенствовать, заменив крест на треугольник.
И вот они встают перед ним – крест и треугольник. Но сейчас не время для импровизаций, он проходит между громадными фигурами, отстукивая в голове дежурные «часы и годы», которыми обычно возвращается. Не хочется выбирать что-то более сложное и строить явь по наитию – во-первых, зачем рисковать? А во-вторых, зачем при них. Да, они не увидят, но это что-то на подкорке, его силентиум – молчи, скрывайся и таи. Для них явь материализует мысли, а для него – душу. Может, в этом и смысл их квадратов и «калейдоскопов» – скрывать душу. А у него вечно нараспашку.
Он не знает, сколько они идут, время здесь причудливо, прошли часы или года, но вдруг так памятно,
знакомо,
отчетливо,
издалека – сквозь сумерки времен темным силуэтом он видит ее. Мимолетное шатание, он почти верит, что это его мысль материализовалась – там кто-то машет, дразнит светом, но она не машет и не дразнит – стоит и смотрит, разрезая Явь. В ярко-красной вязаной шапке.
– Вот она! Я ее вижу! – кричит пятнадцатая.
– И я вижу, – глухо подтверждает нулевая.
И он видит.
Браться за руки нет необходимости – девочка отчетливо видна всем. Это вовсе не «красная шапочка» из книжки, не образ в платьице и переднике, которой можно было бы выдумать – нет, обычная девочка в джинсах, в толстовке и шапке-дуремарке, он тоже такую носил подростком, только желтую. У нее красная. И со сказкой ничего общего.
Впрочем, чего он прицепился к сказке? Пятнадцатая и раньше девочку описывала детально, эту толстовку и джинсы, а «красная шапочка» – изначально его шутка, и он так в нее поверил, что ожидал увидеть вместе с «серым волком».
Но что она, черт возьми, такое? Даже если это образ, то не пятнадцатая его создает. Они сверяются друг с другом и все видят одно и тоже – совпадает поза, одежда, черты. Человек это или неизвестное производное Яви, но видит ее каждый, показания сходятся.
– Эй! – окликает девочку нулевая.
Та лениво поворачивается на звук, но ничего не отвечает. Чуть склоняет голову и смотрит на каждого из них попеременно, очень внимательно. Чему-то улыбается, и чем-то жутким веет от ее улыбки. А затем – поправляет шапку и уходит. Не исчезает в Яви, а именно разворачивается и идет прочь. Не спеша, по белому полотну – и только сейчас он понимает: «красная шапочка» подрезает явь, вклинивается пустотой, полосками пустот, в созданную им картинку – интересно, у остальных так же?
Спросить он не успевает, потому что нечто странное происходит вдруг: их начинает обступать ее явь. Медленно, темными клубками просачивается в мысли, сгущается, вырастает явно чужое, что не должно было вырасти, а оно растет и множится, заполняя пространство, и остановить не получается. Он пробует – не получается.
Пятнадцатая орет. И не позволяя себе задуматься, засомневаться хотя бы на мгновение – он обрубает связку.
Воцаряется тишина. Пятнадцатая с нулевой исчезают, но «красная шапочка» остается. Поразительно. Ее явь клубится вокруг странным черным лесом разномастных дрожащих кривых, такими живыми лохматыми кляксами, дерганными линиями, вибрирующими в пространстве.
Девочка продолжает уходить, и эти кривые бледнеют, будто уходят за ней живым частоколом.
А он колеблется, не зная, идти ли следом или возвращаться на базу. Замирает в нерешительности. А девочка вдруг оборачивается и смотрит – смотрит прямо на него. Или на нулевую с пятнадцатой? Для него они исчезли – а для нее?
Он делает медленный шаг вперед. Девочка тут же отскакивает назад. А он, несмотря на происходящую чертовщину, вдруг понимает: это же ребенок, всего лишь ребенок, маленькая девочка. И, возможно, боится его не меньше, чем он ее.
Хотя он не боится – как это всегда происходит в Яви, страх накроет позже. А пока он давит его, глушит, максимально берет под контроль все имеющиеся мысли и эмоции, концентрируясь на моменте.
– Ты потерялась?
Не отвечает. На вид ей лет семь. Может, потерялась совсем маленькой и не умеет говорить? Какой-то сумасшедший попрыгунчик прыгнул с ребенком, и тот вырос в Яви, этакий маугли, приспособился, выжил, создает эти каракули, это же детские каракули – может ли быть такое?
Соразмерно ее страху лес сгущается клубками ветвей, таких странных, кляксовых, словно кто-то в ярости расписывает мажущую ручку о бумагу, и эти клубки черных линий разрастаются, почти закрывают, зачеркивает ее силуэт – и только шапка мигает красным пятном.
– Не бойся.
Он делает еще один осторожный шаг, но, как и прежде, девочка отступает в эти клубки. Он поднимает руки вверх, показывая, что не желает зла. Она не реагирует, только смотрит во все глаза. Но теперь остается на месте, когда он делает шаг навстречу.
– Я могу отвести тебя домой. Хочешь?
Он демонстрирует свободную катушку, оставшуюся от перерезанной связки, запоздало понимая: девочка, конечно, не знает, что это и зачем. Боже, она же живет в Яви – без всяких катушек, просто живет. Немыслимо. Хотя именно так он и мыслил когда-то…
– Это леска, – объясняет он. – Если ты схватишься за нее, мы не разомкнемся, не потеряем друг друга в Яви.
Она будто не слышит. Или не понимает язык?
Он колеблется, но все же протягивает ей руку. Этот жест она поймет, и он в перчатках. Но вот она нет. А учитывая мощь ее яви, он сильно рискует.
Но девочка, наоборот, прячет руки за спину. Съеживается вся, снова отступает. Не уходит, но, судя по реакции, правило прикосновения ей знакомо.
Лес позади отдает глухим порыкиванием. Он уверен, это ее реакция, ее страх материализуется то ли каноническим волком, то ли фантасмагорическим зверем, чудовищем, бродящим среди черных дерганых линий. И если испугать ее всерьез, оно появится.
– Это твой волк?
Она качает головой и озирается, будто только сейчас услышала, что они не одни и в лохматых сгустках что-то движется.
Но, по крайней мере, она понимает вопрос. И это что-то ей явно знакомо.
– Нет, не мой. Сам по себе.
Он не знает, что за чертовщина тут творится, но девочку оставить как будто не может. Тем более, та выглядит странно напуганной. Скорее всего, «волк» – ее индикатор потери контроля. Но это он понимает механику Яви, а для нее мелькнувшая тень – то самое чудовище из сказки, которое вот-вот сожрет.
И раз она выбрала именно волка, то возможно:
– Тебе родители читали про Красную Шапочку, да?
Осторожно кивает.
– Так вот, малышка, я охотник, помнишь, там такой был? Добрый и смелый охотник, которому не страшны никакие волки. Он к нам не подойдет, не бойся. Не подойдет, если хочет жить. Иначе мы набьем ему пузо булыжниками, хочешь?
Он улыбается ей тепло, садится на корточки и приглашающе разводит руки. Девочка хмурится, делает шаг назад в рычащий лес, но останавливается. Снова хмурится, поправляет шапку, натягивает по брови и вдруг делает осторожный шаг к нему. Затем еще один. Медленно-медленно недоверчиво приближается.
И он не понимает сначала. А понимая – отшатывается.
Она растет. Взрослеет, приближаясь. Каждый шаг прибавляет ей год, и вот ей уже лет десять-двенадцать, вот она подросток, а вот останавливается перед ним – уже не девочкой, а женщиной, пусть и молодой, но вполне себе взрослой – с теми же чертами, в той же красной шапке – а он смотрит на нее, парализованный то ли ужасом, то ли трепетом перед восхитительным неведомым – и глушит, глушит в себе эти чувства, чтобы не сожрали – но не может заглушить.
Будто сама Явь материализуется перед ним в облике человека. Играет, затягивая в чащу: давит на жалость, прикидываясь ребенком, соблазняет, обращаясь женщиной. Черноглазой – как бездна. И всматривается в него, как бездна, в которую засмотрелся по неосторожности, а теперь и взгляд не оторвать.
Вновь раздается волчий вой – так громко и близко, а он и головы повернуть не успевает: все схлопывается мгновенно – рваный черный лес, дерганные клубки, она сама.
Он остается один на белой плоскости, и только леска в руках. А внутри месиво из эмоций, которое лезет, лезет распирающим липким тестом, а он запихивает обратно, как может, впервые в жизни переходя на арифметику. Не строит ничего, сейчас не до стихов и не до образов, дойти бы до дома по леске и счету.
А путь кажется бесконечным. Опасно об этом думать, иначе дороге действительно не будет конца. Он блокирует любые мысли, насколько может, сосредотачивается на счете – до ста и снова до ста, пока катушка наконец не упирается в металлическую стену.
Дрожащими руками он срезает леску с крючка, оставляя уродливый узел болтаться и мешать следующему ходоку – но концентрации на то, чтобы аккуратно размотать, не хватает. Жмет сигнальную кнопку, и двери бункера начинают размыкаться. Медленно, невыносимо медленно, а своим нетерпением он как будто замедляет само время.
До полного открытия заходить запрещено, но плевать. Он протискивается в буфер, не останавливаясь, не реагируя на динамики, припадает к самой дальней стене и оттуда смотрит, как ворота смыкаются. Еще медленнее, чем открывались.
Красная подсветка сменяется зеленой: Явь осталась позади. Он утыкается лицом в локти и орет, орет что есть мочи в стену, высвобождая все эмоции разом.
А отдышавшись, слышит глухой металлической голос часового:
– Ты первый.
Он уже и забыл. Забыл, где находится. Забыл, что ушел не один.
Оглядывает пустой буфер: нулевая с пятнадцатой не вернулись.
Память прокручивается пережеванной пленкой: пятнадцатая орет, нулевая хватает ее за руку.
Без перчатки. За оголенное запястье.
Может, ему привиделось? Схватила ее нулевая или нет? И зачем было хватать? Но нет их двоих. Значит, вместе улетели. Женщины. Поэтому и не надо их сюда отправлять – у них выстреливают эмоции. Даже у нулевой, хотя казалось бы.
– Там все в порядке? – раздается из динамиков. Раз в десятый уже.
И наконец он отвечает:
– Нет.
По протоколу ему следует выйти и проверить лески – те будут оборваны. На этом основании зафиксируют смерть. Он знает инструкцию, проходил эту процедуру, но сейчас не может заставить себя выйти обратно в Явь. Уже собирается просить часового вызвать кого-то еще, но вдруг звучит сигнальная кнопка, и двери наружу начинают медленно открываться.
Он отступает невольно. Из последних сил собирает мысли, но предчувствие той девочки-не-девочки с черными клубками просачивается сквозь защиты. А следом голос пятнадцатой и счет – она считает. Вычитает, умножает, складывает числа, которые называет нулевая спокойным ровным голосом, будто не человек, а голосовой помощник готовит к экзамену по математике. Вот только ответы принимаются любые – правильные, неправильные, любые – лишь бы «ученица» продолжала считать.
И пятнадцатая продолжает. Даже когда смыкаются ворота и нулевая больше не задает задач – пятнадцатая все считает, бормочет какие-то уже свои, числа придумывает сама, и только после тихого «вольно» от главнокомандующей позволяет себе осесть на пол и зарыдать.
Нулевая с облегчением сбрасывает ее с плеча, словно балласт. Без всякой нежности, не интересуясь самочувствием. Оттряхивается, будто запачкалась – разительный контраст с тем, что она для девчонки сделала. Вытащила. Оставляя за скобками все «зачем» и «почему», объясняя их необъяснимой женской природой, он пытается понять как. Технически примерно представляет, но, чтобы сотворить такое, нужно иметь нечеловеческий контроль – и за себя, и за другого.
Пятнадцатая продолжает рыдать, сидя на полу. Нулевая бросает на нее откровенно брезгливый взгляд и идет к выходу, попутно командуя:
– Сорок первый, приведи ее в порядок и не отсвечивайте. Завтра после утренней оперативки зайдешь, обсудим.
Он кивает, намеренный исполнять. Но нулевая вдруг останавливается, не доходит до двери. Причем шла она уверенно, но будто закончился заряд – ее заносит к стене, и она замирает, сгибаясь в отдышке. Растирает ладонями бедра, словно хочет приказать ногам идти, а те не идут.
Забывая про пятнадцатую, он подбегает к ней и очень вовремя. Подхватывает, помогая сесть на пол, потому что стоять она уже не может.
– Давай-ка я сначала доведу тебя.
– Не нужно. Возникнут вопросы. Я сейчас отдышусь немного и сама дойду. Займись пятнадцатой.
Она отворачивается, ребром ладони быстро подтирая капли крови, выступившей из носа. Прячет лицо, сначала кажется, от него, но нет – к ним идет часовой. Как ищейка, движется на запах крови. А ведь не должен покидать пост.
– Все в порядке?
– Мы сами разберемся.
Он загораживает нулевую от цепкого взгляда. Не то чтобы поможет, этот шпион видел достаточно, все понял и непременно настучит, куда нужно. Но исконная неприязнь к их породе не дает просто взять и молча отойти.
Но и часовой отходить не собирается.
– Нужно отвести ее к врачу.
– Отличная идея. Займись девочкой, а я сопровожу главнокомандующую.
Ясное дело, такой расклад часовому не подходит. Тот тянется к нулевой, и это фатальная ошибка.
– Не надо меня трогать!
Она толкает его со всей силы. Высокая, жилистая, заряженная инстинктивным ужасом – все еще как будто в Яви, где соприкосновение чревато. Ее реакция понятна – ему, но не часовому. Парень прям отлетает и выглядит до смешного обиженным.
– Не надо никакого врача! Сорок первый, забери уже пятнадцатую и не отсвечивайте!
– А ты?
– Отдышусь и пойду следом.
Ей не нужна огласка. Не нужно, чтобы видели такой.
Мотылек колеблется, но все-таки делает, что приказано. Он будет молчать, в нем она уверена. И девочке внушение сделает, тем более, девочка ей должна.
А вот часовой сдаст, это его работа. Но какой же непробиваемый. Снова делает попытку взять ее под локоть, которую она пресекает – не объясняли ему, что ли? Или он тупой? Талдычит про врача, хотя чем эта бестолковая Лиза поможет? Ей нужно буквально несколько минут, прийти в себя и привести в порядок лицо, чтобы вопросов не возникало, хотя бы у остальных.
– Ты брезгуешь?
– Чего? – кривится она, не понимая, о чем он, куда вообще лезет и почему не испарился до сих пор. Но смотрит в его лицо, и ясно. Это ее боксер. Видимо, считает, что они знакомы, и чувствует себя дохуя причастным. Если бы это еще как-то заставило его молчать.
Но поскольку они действительно знакомы, и он вроде как сделал ей одолжение своим боксом, она бросает сквозь зубы:
– Прости, не узнала.
Тот хмурится, выдавая коронное «ро́вно». Ей искренне не до него, но он очевидно воспринимает ее естественную агрессию как нечто личное: офицеры действительно иногда пренебрежительно относятся к часовым. В ней нет пренебрежения, но и доверия нет. Все-таки они доносчики, можно общаться, можно улыбаться, вместе боксировать и играть в волейбол, но забывать об их миссии здесь не стоит.
– Пойдем посидишь в дежурке, придешь в себя.
В третий раз он протягивает руку. Прикасаться не хочется до тошноты, и дело не в том, что она брезгует, а в том, что страшно схватиться за чужую ладонь. Этот страх мечется на подкорке, она не успела загнать его в рациональное, он все еще на поверхности, в ней. В буфере безопасно, она знает, но инстинкты отказываются верить. Явь здесь, сочится из всех щелей, которых нет, но это не важно. Важно лишь то, что схватись она за протянутую ладонь, ее утащит, как утащила пятнадцатая.
В тот сон, где умираешь наяву.
Поэтому их и учат ходить цветными плоскостями. Чтобы точно знать, где обвал. Где иллюзия выходит из-под контроля. Сколько бы ни высмеивал Мотылек, это помогает держаться. Когда в абстрактное пространство начинает просачиваться реальность, нужно собирать мысли и уходить. Потому что страхи всегда очень реальны.
И сейчас ее как будто снова захватывает Явь. Она гонит прочь, сопротивляется, но силы оставляют, ее утягивает. В ушах шумит, вес собственного тела становится неподъемным, давление так и скачет. Она уже не чувствует, только видит тяжелые капли крови на полу, стирает их, но не стереть как будто. Даже руку не поднять.
Провалившись в забытье, она распахивает глаза в незнакомом месте. Во рту мерзкий привкус крови и собственной блевоты, а перед глазами мутное, расплывчатое и постепенно собирающееся лицо часового-боксера. Тот выливает воду на носовой платок, намеренный вытереть ей лицо, но заметив, что пришла в себя, колеблется и в итоге протягивает ей, чтобы сама.
Усилием воли она справляется. Вытирает лоб, наслаждаясь приятной мокрой прохладой, промакивает глаза, щеки, стирает корку крови у носа и остатки переваренного завтрака у рта. Хочется пить, но голову держать трудно. Приходится принять его помощь вместе с бутылкой.
– Я должен сообщить.
– Ну раз должен, то что я сделаю? – огрызается она. Выходит слабо, тело слушается плохо, голова кружится, ее ведет, она падает обратно на подушку, но глаза не закрывает. Отслеживает его реакцию, но часовой смотрит нечитаемо.
– Я не об этом. Я про врача. Нужно вызвать ее сюда.
– Не нужно. Я сейчас отлежусь немного и сама схожу в медпункт.
– Обещаешь? Я тогда обещаю не сообщать.
Кому? Врачу? Или своим не сообщать? Нет, своим он не может не сообщать. Глупая надежда. Он про врача.
Вытаскивать нельзя, есть такое правило. Но есть и другое: твои действия в Яви – твоя личная ответственность. Ее не отстранят. Отчитают? Вероятно. Понизят в должности? Сомнительно. Разве что кого-то очень надо будет пропихнуть, тогда да, предлог она дала хороший. Но точно не отстранят.
Звонит телефон, часовой уходит. Судя по разговору, Мотылек явился за ней, требует открыть буфер, сам он не попадет. Но часовой его отбортовывает. И не то чтобы она жаждет видеть Мотылька, но какого черта часовой не спросил ее? Должен был спросить и впустить, если она прикажет.
Собирая остатки сил, она садится на постели. Но наклониться и зашнуровать ботинки уже не может. В глазах темнеет, к горлу подступает тошнота, и она откидывается назад, припадая к стене.
– Ты как?
Он возвращается со стаканом чая в подстаканнике. Как в поездах в ее далеком-далеком детстве. Она давно таких не видела и отказалась бы от чая, но этот стакан с подстаканником завораживают. Она берет его в руки и так ярко и отчетливо вспоминает, как в детстве ездила в душном поезде на юг, за окнами море бесконечной полосой, а она сидит на верхней полке, подставив голову ветру, а между коленок вот такой же подстаканник с остывшим чаем, а снизу мама накаркивает то разольешь, то разобьешь.
Чай сладкий, она такой обычно не пьет. Но сейчас этот растворенный сахар ощущается приятно и будто прибавляет сил с каждым глотком.
А часовой все не уходит. Скрипит табуретом и смотрит, как она пьет чай. Затем тянется вдруг, на полпути передумывает и все-таки снова тянется, чтобы накинуть ей на плечо одеяло, которое тут же сползает. Но накинуть второй раз он не решается. Делает движение, но не решается.
И не уходит. Его настойчивое внимание нервирует, хочется уже быстрее допить и сбежать.
– Я думал, это невозможно, – говорит он вдруг.
– Что?
– Вытащить. Того, кто потерял контроль.
Ясно. Так вот к чему вся эта настойчивая забота и обещания не выдавать. Зачем выдавать меньшее, когда можно узнать большее?
Она опускает стакан с недопитым чаем и смотрит с молчаливым вызовом. Если это допрос, то начало слабое.
Часовой хмурится.
– Не доверяешь?
Она усмехается непроизвольно. Это шутка? Как можно доверять часовым?
– Я же сказал, что не буду сообщать. Только с этими двумя разберись, чтобы не проболтались.
Она ничего не говорит. И не верит. Тут должен быть подвох. Но она подумает об этом потом, сейчас нужно как-то убраться отсюда.
Закрывая глаза, мысленно простраивает в голове предстоящий путь. Несколько пролетов, она спустится на лифте, два коридора, пройдет, а затем кабинет и комната, к черту душ, сразу завалится в постель и проспит до утра.
Решительно ставит недопитый чай на тумбочку, спускает ноги и наклоняется к ботинкам. Слишком быстро. Тело реагирует головокружением, в глазах снова темнеет, зашнуровывает она наощупь, но зашнуровывает в итоге. Выпрямляется, восстанавливая равновесие. Темнота рассеивается. Ничего. Дойдет.
– Вызвать сорок первого? Чтобы проводил.
То, что надо, он уже спросил. Теперь можно и сорок первого вызвать.
– Не нужно. Спасибо, за помощь.
Как обычно «все ро́вно».
– Звони, как восстановишься. Продолжим заниматься.
Она кивает, хотя вряд ли. К черту этот бокс, других задач полно. Закручивается нечто странное. Попрыгунчик или образ, но девочка в красной шапке не создана пятнадцатой. Когда Мотылек разорвал связку, девочка не исчезла, она ушла. Проследить было сложно, все внимание было в цифрах, в пятнадцатой, в чертовой леске и расползающейся Яви, но краем глаза до самого конца она видела эту красную шапку. Пока не отвернулась сама.
Интересно, что видел Мотылек? И видел ли что-то после того, как перерезал лески? Нужно вызвать его, но не сейчас. Сейчас нет сил, а на него нужны силы. Завтра. По крайней мере, прятаться за версией, что это пятнадцатая теряет контроль, тот больше не сможет.
А вот и пятнадцатая. Поджидает у кабинета. Все еще нервная и дерганная – зачем пришла? Не до нее, да и сама девчонка вся в эмоциях. У нее явно проблемы с эмоциями. И как она только сдала тесты?
– Вы меня откомандируете? – без предисловий.
Нечто немыслимое в статусе новобранца вести беседу в таком тоне. С главнокомандующей.
Парня бы она одернула без колебаний. И откомандировала без колебаний. И в Яви бросила.
Но с девочкой вступает личное. Она ненавидит в себе это личное, личного быть не должно, но не может не признать: она хочет пятнадцатой помочь. Хочет дать шанс. Просто потому что она – девушка, женщина. Как ее саму всегда топили, просто потому что женщина. При прочих равных всегда выбирали мужчину. И даже при неравных выбирали. Опережать нужно было не на голову, а на несколько голов, и это все равно ничего не гарантировало. Там, где мужчина мог оступиться, потому что он человек, а человеку свойственно ошибаться, от нее ошибки только и ждали, потому что женщина, а женщине в Яви не место.
И за всю эту несправедливость к себе хочется быть несправедливой к пятнадцатой, но иначе. Хочется несправедливо дать ей шанс на ошибку. Может, поэтому она девочку и вытащила. Увидела в ней себя. Себя, которую никто не щадил и не жалел. Ее бы не стали вытаскивать. И откомандировали в момент. С радостью, что избавились. Со словами «тебе говорили: женщинам здесь не место, вы слабые, нестабильные, не умеете контролировать эмоции».
Эмоции.
Пятнадцатая действительно не умеет их контролировать. Опускается до немыслимого: начинает плакать, умолять, в ноги бросается в самом буквальном смысле. Падает на пол и бросается в ноги.
И вся жалось сходит на нет. Она больше не видит в девочке себя. Вообще ничего в ней не видит, кроме этого неуместного душевного эксгибиционизма. Все равно что кишки наружу вывалить. Ничего кроме отвращения не вызывает.
– Я вас умоляю! Пожалуйста! Пожалуйста, дайте мне шанс!
С омерзением она сбрасывает с себя тянущиеся руки. Велит успокоиться и собирать вещи. Откомандирована. Решение принято. Женщина или нет – но эмоций быть не должно.
Какое-то время пятнадцатая еще скулит под дверью, но недолго. Может, еще вернется завтра. Вернется. Уже неважно. Решение принято. Таким здесь не место.
Она садится в кресло и закрывает глаза. Скидывает ботинки, расстегивает пиджак. Снимает датчики. Пояс с ножницами и катушками остался в дежурке. Ничего, потом заберет. Нужно дойти до постели, но сил нет. Она лениво катает по столу золотой шарик, подаренный отцом, и думает о том, какое желание она бы загадала сейчас. Выспаться. Но это она и сама сделает. Еще пять минут, и она встанет. Еще пять минут.
Звонит телефон. Брать трубку до отвращения не хочется, но статус обязывает. Опять кому-то что-то нужно.
– Ты обещала сходить в медпункт.
Несколько секунд, чтобы вспомнить, кто это и о чем. С трудом она подавляет невыносимое раздражение, и в эту паузу тот умудряется вставить:
– Как себя чувствуешь?
И снова приходится подавлять.
– Я в порядке. Завтра схожу.
– Я вызову к тебе.
– Не нужно.
– Ты обещала.
Она вешает трубку. Это странно, и она никогда так не делает, не бросает трубки. Но сейчас слишком устала, а раздражение так и шкалит. Куда он лезет? Чертова ищейка. Это чуждое и ненужное – что-то, с чем она совершенно не хочет сталкиваться, а он так и норовит вручить. Зачем?
Может, и расшатывает специально. Они там обученные.
Она почти ждет, что он перезвонит, но, к счастью, телефон молчит. Снова она закрывает глаза, оседая в кресле. И вдруг стук в дверь. Лиза.
Не успокоился все-таки. Вызвал.
Делюсь процессом, мыслями и анонсами —
можно комментировать посты!
Только с VPN